— Проснитесь… Прошу… — будто ослабевшим от долгого плача голосом добавляет Манька.
Старец смотрит на неё и раздумывает, будить или нет. К нему самому сон не идёт с тех самых пор, как он узнал вести, с которыми и пустился к князю. А в тревожной дрёме Маньки столько детского и ясного, будто лесное озеро, что Старец даже ловит себя на зависти.
Манька всхлипывает.
Из мрачного небесного лона ей отзывается протяжный рокот.
Ресницы девицы трепещут, она открывает глаза. Старец сидит рядом и отчего-то ухмыляется в бороду. Манька пуще прежнего сдвигает брови:
— Я говорила что-то?
Старец не отвечает, только что-то шепчет одними губами, завороженно глядя на чёрные тучи, окутывающие звёзды. Манька накрывается кожухом с головой и отворачивается, когда он наконец говорит:
— Трижды по семь. Далеко грозит.
Манька оглядывается на него. Старец указывает пальцем на небо.
— Так можно посчитать, скоро ли до нас дойдёт.
— Чудак ты, старик, — бурчит она. Поднимает глаза к небу и завораживается мрачной тайной ночи. Ей доводилось слышать и что небосвод — купол, охраняющий людей от нескончаемой пустой черноты, и что это крона древа, растущего сквозь все миры. Ни тот, ни другой ответ ей не по сердцу, а секрет продолжает манить.
Такая же загадка — и старик, сидящий рядом. Он может оказаться и лесным божеством, и отцом всему миру, и обычным дедушкой. Он уже столько раз был человеком, что, Маньке кажется, должен был увидеть в этом мире всё. И даже после этого он остаётся простым и ясным.
— На котором ты круге, старче?
— Я уже перестал считать, — безмятежно отзывается он. Эти слова только сильнее убеждают Маньку в том, что тот, с кем она беседует, мог выйти из-за пазухи всего мироздания.
— А мой женишок?
— Кто ж этого сквернавца знает. Но он куда древнее, чем я. А ты который раз себя помнишь?
Манька словно смущается.
— Это второй.
Старец кивает.
— Ещё научишься не лить слёзы во снах.
Манька опускает взгляд.
— Это словно проклятие, а не дар. На том круге… Я стольких потеряла и едва ли найду их вновь.
— Это не дар, — соглашается Старец. — И не проклятие. Это наши с тобой дороги. И если меня чему-то да научили прожитые года, то лишь тому, что мы всегда будем петлять по дремучему лесу. И это, — Старец вдруг умолкает, вспоминая о слове, которое несёт князю. Но глядит на Маньку, которую убаюкало словами, и решает договорить:
— И это мы не в силах изменить. Всё остальное, даже самые невозможные чудеса, с каждым кругом будут становиться явью.
— И даже ушедших можно будет возвратить? — с детской надеждой спрашивает Манька.
— Не знаю, может и можно.
Старец и девица смотрят на звёзды.
— На том круге я ещё ничего не знала. Родичи сначала ждали, пока я пробужусь, вспомню что-то, и… дождались, — всё-таки решает поведать она. — Когда мне было не больше зим, чем сейчас… Наше племя скрывалось в лесах, мы жили впроголодь. Однажды я ушла собрать корешков и трав дальше, чем обычно, и заплутала. Проаукала до темноты, пережидала её на ветви сосны, и лишь через денницу нашла дорогу домой. А там…
Манька морщится, украдкой протирает щёку. Старец делает вид, что не видит этого, глядит в сторону.
— Напали бесы в рогатых шлемах. Всех… И маменьку, и папеньку, и младшого, с золотыми кудрями, за которым я всегда смотрела… Я нашла их у нашей завалинки, всех рядом, без дыхания, братец материнский костяной гребень сжимал… И громко-громко заплакала. А потом оказалось, что бесы не ушли. Они забрали меня с собой, и несколько долгих зим я была им обслугой.. Потом надоела главарю, что всё время рыдала по братцу, и он меня прибил.
Старец молчит, а лучше бы вопросы задавал. Манька вздыхает тяжело, будто кто-то держится за её горло, говорит так тихо, что слова её почти проглатывает далёкий гром:
— Они же не звери какие-то и даже не бесы взаправду… Столпы это были. И как они будут жить с этим?
Молчат, пока гроза плывёт чёрным пятном по небосводу.
— А на этом круге ты сразу пробудилась?
— Нет, — Манька качает головой. — Вспомнила недавно, и будто снова…
Старец шумно выдыхает.
— Тяжко тебе пришлось.
Манька шуршит сухим сеном, и тут Старец чувствует, как что-то тяжёлое давит на его плечи. Теперь они с девицей накрыты одним кожухом, но она всё же немного сторонится.
— Дедушка, — шелестит она, — расскажи мне всё, как надобно, по порядку. В том, как ты говоришь, круге, мне так и не рассказали ничего, а демоны только о грабежах, юбках да о том, что под ними, говорили… А на этом я, как вспомнила, тут же отправилась братца искать. Где-то же он должен быть.