— Ты можешь понести весть, — полушёпотом отвечает ему Старец.
Князь вздыхает, проводит широкой ладонью по светлым волосам, и лик его становится ещё юнее. Он смотрит на Старца вкрадчиво, начинает говорить, исправно выбирая слова:
— Не знаю, слыхивал ли ты, но я намедни забрал в свой детинец одного любопытного гостя.
— А мне говорили, ты выкупил невольника.
Манька хмурится пуще прежнего и вовсе отворачивается от князя, будто теперь он ей не интересен.
— Не обижай перед девицей, — улыбается князь Кий. — Там его увечили и пытали, а у меня он в вышитом кафтане щеголяет. Только по задам, верно, но лишь из опасений за него.
— Говорят, он мне в отцы годится, а ещё не пробудился. Может ли он быть одним из потерянных?
— Видишь ли… — начинает князь, но не договаривает.
Тут, как гром среди ясного неба, из-за стены раздаётся грохот. Что-то бахает, дребезжит, звенит о деревянный пол. Из соседней комнатушки вопят короткое: «Горим!», маленькая дверца распахивается, и из-за неё не выбегает — почти выкатывается — вымазанный сажей Сёма. В истъбу тут же валит чёрный дым, а юнец, крепко удерживая что-то в руках, бросается к дверям.
Старец и Манька видят мчащееся за ним пламя: изба вспыхивает, как стог сена. Всех окатывает жаром, и князь с криком «Матушка!» на устах бросается в заднюю комнатку.
Старец кидается к выходу, но, завидев, что Манька застыла в нерешительности, глядя князю вслед, возвращается и тянет её за собой. Манька ещё раз оборачивается на дверь, за которой исчез Кий, и спешит за Старцем.
Во дворе суматоха: люд высыпает из лавочек и корчмы, ищет вёдра да тащит воду во всём: от питейных чарок до лаптей.
Сёма стоит у стены, упираясь ладонями в колени, и пытается отдышаться. Сухая, но удивительно сильная рука хватает его за ухо и заставляет подняться на носочки.
— Ты что натворил, язва?!
— Ой-ой, больно, старик! — кричит Сёма, но вопля его не слышит никто, кроме самого злодея и хмурой, как туча, Маньки. — Я же для дела!!
— Какого ещё дела?!
— Я нам проходку к князю добывал — пропажу его нашёл! Да только мне до зари было из терема не умыкнуть! Вот и отвлёк, как мог!
— Потому что ты пропажу и стибрил?! — гремит Старец.
Сёма не отпирается от правды, только разжимает ладони и показывает резной костяной гребень с заморскими цветами. Манька видит его, тут же меняется в лице, не может устоять на месте да бросается обратно к горящему терему.
Старец с Сёмой в руках столбенеют с поражёнными лицами.
Девица тем временем расталкивает люд, пытается вернуться в истъбу, но за руку её хватает княжеский воевода:
— А ты куда, девка?
— Князь внутри?
Хорив, который доселе пытался устроить тушение огня, замирает.
— Князь ещё там?! — кричит Манька, уже зная ответ. Она выдёргивает руку и, собирая подолами угли, бросается внутрь. Хорив спешит за ней.
— Кто её дёрнул? — спрашивает обмякший в хватке Старца Сёма, и тут же валится обратно к стене. Старец сдвигает брови, смотрит на небо, будто отыскивая ответ на заданный вопрос, а затем хватается за свой посох и грохочет им оземь.
В тот же миг, будто старик его и накликал, на детинец обрушивается ливень. Рокочет чёрная туча, сверкает. В одной из вспышек Манька наконец ловит князя за плечо, а сильный воевода за её спиной поднимает на руки пожилую матушку князя.
Кий еле переставляет ноги, опираясь на девицу, откашливается, но всё же спрашивает:
— Почему?
— Потому что мне наказано за тобой смотреть, — твёрдо отзывается она.
Через щели в пропалившейся крыше на них течёт спасительная небесная влага, а ещё не унявшиеся языки пламени пытаются лизнуть пятки да ухватиться за одежды. В отсветах огня Манька ясно видит черты любимого лица, золотые кудри и пятнышки веснушек. Кий тоже разглядывает в ней кого-то, кроме Маньки.
— Это ты, — выдыхает он. — Сестрица Лыбедь моя…
Манька узнала гребень, который умыкнул Сёма, как только его увидела. Она бы не перепутала его ни с чем хоть через тьму лет.
Сестра воссоединяется с братом, Старец тягает непослушного юнца за уши, угли шипят от капель дождя, а вести о смерти тех, кто никогда не должен был умирать, скоро пойдут по миру.
9. Имя князя
В приподнятом настроении Олег просыпался очень редко — обычно окончательное пробуждение занимало у него пару часов, и всё это время взгляд застилала мутная пелена, мысли в голове слипались в склизкие комки, а тело слушалось с переменных успехом. И потому сегодня выдался редкий день.
Олег открыл глаза уже совершенно бодрым, и несколько минут с тягучей нежностью смотрел на спящую Нелли. Она безмятежно лежала рядом, медленно дышала, а длинные ресницы слегка подрагивали. Олегу нестерпимо хотелось прикоснуться к её мягкой и нежной щеке губами, но он одёрнул себя, будто собирался сделать что-то плохое. Встал, вышел из комнаты. В ванной зашумела вода. Электричество уже вернули.