Вернувшись посвежевшим и поцарапанным бритвой, он щёлкнул кнопкой на системном блоке компьютера. Машина загудела, и Олег взглянул на Нелли: не потревожил ли её звук?
Девушка лежала, даже не пошевелилась.
На третий день праздной беззаботности человеку, в положении Олега, стоило подыскать хотя бы подработку на несколько часов. Рассчитывать на большее с его медицинской картой и очевидной инвалидностью не стоило: его не возьмут ни продавцом, ни консультантом, на тяжёлую работу он не годится, а чтобы получить умственную, ему нужно или везение, как было с издательством Кванта, или диплом, который Олег так и не получил.
Пока он пролистывал одну вакансию за другой, в его голове прозвучали гадкие, обидные слова отца. Олег тряхнул головой, развеивая морок.
А сейчас, когда он задарма жил в квартире, и его пенсия позволяла скромно, но всё же есть вдали от родительского контроля, он хотел найти работу, потому что это было нужно ему или потому что иначе его ждут только горестные вздохи матери и разочарованный взгляд отца?
Олег откинулся на спинку стула, запрокинул голову, и влажные золотистые волосы пологом опустились вдоль спины.
Он, как любил напоминать отец, и правда мало на что годился, но эта мысль уже как-то притерпелась и больше не рвала нутро. С этим можно было жить. С этим нужно было жить. Есть те, кому лучше, когда он здесь, даже ни на что не годный.
Олег снова взглянул на Нелли. Солнце пробивалось в щель между занавесками и атласной лентой ложилось на запястье, ключицу и шею девушки. Волосы блестели тёплыми медными переливами.
«А князя ведь звали Кий», — вдруг подумал Олег. Несколько секунд он сидел с этой мыслью, перекладывая её в голове и так и этак, разогнулся и снова обратился к экрану компьютера. Спустя две вакансии уборщика, заявку о поиске менеджера продаж и рекламный баннер курсов копирайтеров до Олега наконец дошло, что это значит.
Он замер. В ушах завизжал протяжный тиннитус, острым ножиком будто надрезающий мозг. Дыхание перехватило.
Олег с усилием заставил себя дышать ровно, но к свистопляске присоединился глупый кровяной насос, утягивая в это сумасшествие и самого Олега. Про себя он твердил, что уже совсем не мальчишка, чтобы в такое верить. Ему весь день про князя повторяли, вот и приснилось.
К какофонии в ушах, грохоту сердца и сбивчивому дыханию присоединилась трескучая мелодия с заливающимимся птицами. Олег не сразу понял, что это будильник Нелли, повернулся к ней.
Девушка продолжала лежать в постели, не открывая глаз.
Будильник ужасно бил по ушам, сжатый, словно пружина, Олег попросил не своим голосом:
— Нелли, выключи его.
Она даже не пошевелилась. Никогда не любила вставать, подолгу оттягивала момент перед тем, как открыть глаза. И в другой день он бы, может, вернулся к ней в постель, выключил будильник и растянул последние минуты перед началом нового дня, но не сейчас.
Пружина со звоном разомкнулась, рванула вперёд, и весь страх, досада и злость выскочили из Олега с металлическим бряцанием:
— Чёрт, да выруби ты эту хрень!
Собственный крик привёл Олега в чувство. Он обнаружил себя уже стоящим. Держался за шкаф и в упор глядел на девушку, которая не просыпалась.
В животном исступлении Олег бросился к кровати и схватил Нелли за плечи. Приподнял девушку, стал трясти, повторяя имя. Её голова безвольно, как у тряпичной куклы, запрокинулась назад.
Олег взял Нелли за руку, приложил её ладонь к своей щеке. По её запястью тут же потекли его слёзы.
Она не просыпалась.
Она дышала, грудь её вздымалась вверх и опускалась вниз, но веки не размыкались, не открывали два глубоких илистых озера. Она не улыбалась ему, не говорила ободряющих слов, а просто лежала в его руках, пленённая бесстрастной Калипсо.
Дальше Олег помнил уже плохо: сначала он задыхался, что-то кричал, потом в квартире появился бледный, как полотно, Харитон, и Олег орал уже ему, чтобы тот звонил в ХэльМед. В мозг въелась только тошнотворная мелодия с птицами, которые продолжали радостно щебетать.
Виолетта почти не спала этой ночью — просто не могла. Иногда проваливалась в неглубокую дрёму, из которой её почти сразу выбрасывало обратно, всю в поту и, кажется, слезах.
Ночью она могла быть какой угодно. Могла быть жалкой и слабой. А в такие ночи, как эта, она позволяла себе абсолютно всё — лишь бы никто за пределами спальни об этом не узнал.