Рисковать нельзя. Цели Виолетты неясны, Герман не мог представить, для чего ей нужна эта болезнь. Он знал главу ХэльМеда не так уж много, но успел увериться, что она пока что находилась в своём уме. Её сознание не начало ржаветь под футлярами примеренных личин, не надломилось под чертящими круги часовыми стрелками, как бывало у некоторых Столпов. Они или теряли рассудок, или впадали в ужас первобытного человека, оказавшегося в будущем. Куда они девались потом, Келлер не знал.
Всё указывало на то, что у Столпов была какая-то тайна, которую, к раздражению Келлера, они оберегали куда строже, чем прочие подробности своих хождений по кругам.
— Lieber Vater, — из приоткрытой двери высунулась девочка лет пяти в розовой ночнушке, с двумя длинными почти белыми косами, обрамляющими милое округлое лицо. На нём грозовыми шпинелями переливались большие серые глаза. — Ты обещал пр’о нимфу р’ассказать.
Когда она говорила на русском, то почему-то картавила.
Из-за воспитанных матерью предусмотрительности и дотошности Герман допустил в своей жизни не так уж много ошибок. Поспешная женитьба на женщине, которая вскоре сбежала с порядочной суммой с его счетов, провальное дело с денежным мошенничеством какого-то Столпа да залитый до гнилых листьев филодендрон Андрей. К этим трём вещам Келлер иногда возвращался с досадой, препарируя свои реакции и действия и продумывая, что может помочь ему не наступить на эти грабли ещё раз.
Но была в его жизни ещё одна ошибка, о которой, правда, он никогда не жалел. Звали её Ивонн (на манер немецких родственников Германа) или Ива (для воспитателей и других детей в саду), и она вправду чем-то походила на саженец ивы — нежный кустик с тонкими продолговатыми листами вместо длинных кос.
Герман обернулся к ней. В полутьме комнаты на секунду — всего на секунду! — она напомнила ему её мать, ту самую, которая сбежала с его деньгами и спустя год отправила чуть ли не на перекладных, через какую-то тётку, младенца, за которым «не находила времени и сил следить». Этот назойливый призрак женщины, которую он раньше любил, а теперь не пустит ни на порог, ни в свой город, Герман уже научился игнорировать.
Он тяжело встал со стула, поправил лист совсем уж развязно разбросавшего свои ветви Антипа. Взял с полки «Мифы и легенды Древней Греции для детей» в яркой обложке и вышел из кабинета вслед за убежавшей в коридор Ивонн.
Герман шагнул в её комнату в тот момент, когда Ивонн запрыгнула на кровать, потревожив покой нескольких плюшевых медведей. Одеяло взметнулось над матрасом, щёлкнул выключатель люстры, и в комнате, укрытой пушистым ковром, остался гореть только маленький ночник в форме полумесяца. Его тёплый розовый свет нежно касался щёк девочки и подсвечивал задоринки в её глазах.
Утонув в шуршании кресла-мешка, лежащего у изголовья кровати, Герман раскрыл книгу на месте с закладкой — засушенным листом клёна, который они с Ивой подобрали на прогулке прошлой осенью. Он ничем не отличался от других, устилающих землю с первыми холодами, но отчего-то ужасно понравился Иве, она подобрала его и велела отцу спрятать среди страниц его ежедневника. С тех пор лист кочевал из одной книги в другую, последние полгода — преимущественно с мифами в изложении для детей.
Герман ещё не успел прочитать и слова, но невольно ухмыльнулся, только увидев картину в углу страницы. На скалах возвышалась чёрная угловатая фигура скорбящего по дому Одиссея, а внизу, у свода пещеры, сидела мягкая сияющая нифма с бледной кожей — его тюремщица, Калипсо. Только поверх картины Бёклина иллюстраторы детской книжки стыдливо прималевали нимфе длинный струящийся хитон, который закрывал обнажённые раньше грудь и ноги. Видимо, чтобы детишки не попадали от такого зрелища в обморок после всех убийств, преступлений и предательств, которые случались между древнегреческими богами.
Рано или поздно они бы дошли до этого мифа, и Герман бы предпочёл его пролистнуть, а не пытаться объяснить шестилетке природу того, что случилось (или никогда не случалось?) между Калипсо и Одиссеем. Как будто пока в городе бушует одноимённая болезнь, которая пугает до смерти не только детей, но и взрослых, эту историю можно было бы и опустить. Но Ива уже явно подглядела, ухватилась за слово «нимфа» и теперь не даст сменить курс.
— Ну-у-у?! — нетерпеливо протянула она, накрывшись одеялом по самый кончик носа. Герман убрал волосы с её лба, пропустил локон между пальцами и заправил его за ухо Ивы. Она дёрнула головой, словно ей стало щекотно, и захихикала.
Герман кратко улыбнулся и начал читать:
— В древние времена на острове, где птицы пели чудесные песни и зрели самые сочные фрукты, жила в своём домике прекрасная нимфа по имени Калипсо. Остров её был Раем, и однажды после сильного шторма на его берег прибило корабль. И был на том корабле человек по имени Одиссей. Он был очень умным и храбрым и отчаянно желал вернуться домой к своей семье. Калипсо помогла Одиссею выздороветь, пустила к себе и накормила.