— Она, получается, хор’ошая?
Герман покачал головой, мол, слушай дальше. Ива уже высунулась из-под одеяла и полулежала, опираясь на локти.
— Со временем Калипсо полюбила Одиссея и захотела, чтобы он остался с ней навсегда. Она обещала ему, что если он останется с ней, она наколдует, чтобы он никогда не старел и не умирал. Но Одиссей не слушал её, каждый день он сидел на берегу моря, смотрел на волны и мечтал вернуться домой. Так прошло восемь лет, и однажды боги решили помочь Одиссею. Зевс отправил к Калипсо своего сына Гермеса, велел отпустить Одиссея. Калипсо была в печали: она не хотела прощаться с Одиссеем, уговаривала возлюбленного, обещала вечную жизнь и пела прекрасные песни, но богов не ослушалась.
Ива заёрзала на кровати, накрылась одеялом и перевернулась на бок: так удобнее было заглядывать в книгу. Герман специально наклонился сильнее вперёд, чтобы дочь увидела картину с монументально-печальным Одиссеем.
— Она помогла ему построить плот, дала еды, пожелала удачи в пути и пообещала, что не будет мешать Одиссею в море. Одиссей уплыл, а Калипсо осталась одна.
Герман закрыл книгу, надеясь, что Иву смог убаюкать этот короткий миф без подробностей и сражений. Но, когда он повернул голову, на него смотрели большие серые глаза дочери.
— И что было потом?
— Одиссей вернулся домой.
— Нет, — Ива села на кровати, накинув одеяло на плечи на манер плаща. — Что было с ней?
— Это конец мифа, тут не написано. Думаю, что она осталась жить на острове.
— И он к ней не вернулся?
— Не думаю.
Ива с яростной досадой рухнула на подушку, нахмурила почти белые брови и скрестила руки на груди. Поджатые губы, ставшие тонкой красной полоской, сообщали Герману о напряжённой работе мысли в светлой головушке.
— Тогда я понимаю, зачем она кр’адёт людей. Ищет его.
— Крадёт? — удивился Герман. Он отложил книжку на пол рядом с креслом-мешком и теперь предпринимал попытки выбраться из него.
— Ну да, это же из-за неё болеют. Мне Ваня в саду сказал, что тот, кто на тихом часу засыпает, больше не пр’осыпается никогда. Пр’ишлось р’уками держать глаза, чтобы не заснуть сегодня!
Герман сел на край кровати и подоткнул одеяло Ивы, а затем опустил костяшки сухих пальцев на её лоб, нежно постучал.
— Он говорит глупости.
Ива просияла, заулыбалась:
— Точно, и я так думаю! Он ещё меня вонючкой называл.
— Спи, — Герман дотронулся до кончика носа Ивы пальцем в привычном жесте, щёлкнул выключателем ночника. Когда он был уже на пороге комнаты, Ива вдруг оторвала голову от подушки:
— Почему она отпустила его? Испугалась Зевса?
Герман держался за ручку двери, но не оборачивался к дочери.
— Не испугалась. Просто… иногда любить — это отпустить.
Ива не понимала, что такого придумали глупые взрослые, и зачем они вообще вечно делают не то, что хотят. Она ворочалась на кровати, размышляла об этом и представляла, как одиноко было нимфе-волшебнице на её красивом райском острове, пока не уснула.
Жизнь уродлива, взбалмошна и нелогична: разбрасывается вывернутой наизнанку правдой, орёт безумием самых громких и расставляет зубастые капканы для тех, кто слишком сильно приглядывается к её извращённости. Она делает так, что злодей отвратителен и не вызывает ни капли сочувствия, орёт людоедские мысли и глядит масляными глазёнками. В жизни так можно, но этого не потерпит ни одна история.
Хотя бы среди страниц хочется увидеть логичные мысли и поступки, структуру, которой никогда не поддастся реальность, как ты её не гни. Хотел бы Олег, чтобы и в его жизни появилась стройность закономерностей, с которой он когда-то построил судьбу Кванта.
Но в его жизни этого не было. Зато прямо тут — остывший вчерашний кофе, последние пять страниц «Постороннего» Камю и Сет, сидящий по-турецки на полу, у батареи.
Уже минут пять он, до этого ковырявшийся в ногтях, выглядывающий в окно и пытавшийся оценить коллекцию бабушкиного хрусталя, особенно упорно буравил Олега взглядом. Тот от такого внимания раздражался, перескакивал со строчки на строчку и не мог вникнуть в слова. Наконец его терпение лопнуло, он захлопнул книгу и отложил её в сторону.
— Что?
Сет ухмыльнулся, его чёрные брови удивлённо взлетели вверх.
— Я думал, у тебя будет куча вопросов, а ты сидишь и делаешь вид, что я — часть интерьера.