— Как же она стережёт их жизни? — спрашивает Вотан.
— Врачует. Преграждает путь смерти, лечит раны и находит лекарства от хворей.
— Теперь Столпы готовы снизойти, лишь бы не умирать?
— Все боятся смерти, Вотан. Особенно теперь.
Вотан останавливается, и Лодур, погружённый в свои думы, чуть не налетает на него. Спасает Фригга, которая молча хватает Лодура за откинутый на спину худ. Лодур невольно отклоняется назад, лишь бы не задохнуться, сдавленно шипит, наконец смотрит на жену побратима возмущённо. Тиу оглядывается на переполох и спотыкается на холодных и тёмных, как мёрзлое зимнее море, глазах Вотана.
— Что ты хочешь показать нам, Тиу?
— Вы должны увидеть это сами, уже близко. На словах я бы сам себе не поверил.
Взаправду, они проходят ещё пару обнесённых невысоким забором дворов и сворачивают к маленькому деревянному домишке, скаты соломенной крыши которого, как слишком длинная борода, врастают в землю. У сколоченной наспех двери, из щелей которой в холодеющие сумерки сбегает свет очага, стоит дородный дренг с пшеничными косами. Он коротко кланяется Тиу и молча принимается за тяжёлый дверной засов, который почему-то приколочен снаружи.
— Он охраняет то, что внутри, или то, что снаружи? — с сомнением спрашивает Лодур у Вотана. Старший молчит, смотрит на дренга с напряжением.
Если бы внутри был кто-то, чьё сознание изъело годами, кто помутился рассудком от множеств судеб, определивших его долю, его не стали бы запирать. Скорее сразу убили бы. Время от времени иные Столпы не выдерживали, тончали и надрывались, как слишком слабые нити в руках у пряхи. Иногда исцелял выход на новый круг и плетение нового полотна. Временами нить удавалось починить, и Столп сам находил себя в лабиринтах сознания, возвращался с прежними помыслами и словами. А бывало, всё шло крахом, и с каждой седьмицей Столп безумел только сильнее, пока окончательно не перекидывался в чудовище.
Теперь бессмертные судачат, что такой обрыв нити (иные сравнивают такую слабость Столпов с тем, как пожирает металлы ржавчина) есть предвестие окончательной смерти.
Вотан не знает, правда ли это.
Наконец дренг побеждает в неравном бою с засовом, и дверь открывается. Тиу делает большой шаг внутрь. Вотан, Лодур и Фригга входят за ним. Здесь обставлено бедно, и кроме самого очага, лавки подле него да кучи тряпья в углу ничего нет. После студёного воздуха, стачивающего сырые камни, здесь даже жарко.
— Аск, Эмбла, просыпайтесь, — громко говорит Тиу в угол.
Гора тряпья приходит в движение, и оказывается, что это — два переплетённых в объятиях человека, взъерошенных и ослабших. Дева с длинными медными косами, которые кольцами змеятся на полу, сидит, припав к плечу светловолосого юнца с брызгами веснушек на щеках. Глаза девы закрыты, она словно спит и видит дурной сон: между бровей её застыла складка. Глаза юнца же открыты: два чистых лесных озера смотрят на гостей с разгорающимся любопытством.
В чертах Аска и Эмблы Вотан видит схожесть, но не такую, какая обычно бывает у родившихся от одной матери: лица их словно вылеплены руками великанов, которые сами-то никогда не встречались, и каждый из них имеет своё представление о том, как выглядят людские глаза, губы и подбородки. Дева и юнец вовсе не похожи чертами, сидят недвижимые, так что в повадках их тоже не увидеть родства, но что-то подсказывает Вотану, нашёптывает об их единстве.
— Видал когда-нибудь такое, мудрый Вотан? — спрашивает Тиу, глядя на того. Вотан хмурится, сжимает посох, но пока не имеет ответа.
— И что же с ними такого чудного, что ты нас с дороги сюда притащил? — нахально спрашивает Лодур, завязывая руки на груди в тугой узел. Его чутье молчит, и говорят в нём лишь едкая спесь да усталость.
Фригга еле заметно качает головой, привалившись к двери.
Эмбла морщится, открывает глаза. На Вотана смотрят две пары прозрачных глаз, но не узнают его.
— Кем вы были на прошлом круге? — спрашивает Тиу.
Аск и Эмбла переглядываются, опускают виноватые глаза в пол, молчат.
— Они не помнят? — спрашивает Фригга.
— Тиу, ты думаешь, мы из какой пещеры вылезли? Подёнок за минувший век не встречали? — не унимается Лодур. Он подходит к Эмбле, наклоняется, ища встречи с её глазами. Рыжая змея у её ног шевелится, когда дева поднимает на Лодура взгляд, который он не позабудет никогда.
Эмбла и сама удивляется, найдя в спесивце того, мысли о ком дрожат на окраинах истлевшей разделённой памяти.
— Сет, я и впрямь вижу тебя? — спрашивает Эмбла слабым голосом, и Аск тут же сжимает её руку. Лодур же, слыша имя, которым его не называли пять сотен лет, вздрагивает.