Дело, конечно, было не в книге, на которую Виолетта только и могла что бессильно злиться, а в том, что у неё никак не получалось по-настоящему отвлечься, унять мысли и перестать дёргать нервной ногой. Что-то было не так с этим ужином.
— Уже пару дней пытаюсь к ней подступиться, — голос Вали прозвучал неожиданно, хотя именно его Виолетта и дожидалась. Бывший глава ХэльМеда стоял в мраке дверной арки, опираясь на штатив для капельницы.
Вместо хлопковой пижамы на Вале были надеты брюки и белая рубашка, из-под рукава тянулась трубка. Ей он был прикован к стойке, мятый костюм на вешалке в шкафу сидел куда лучше, чем на нём. Валя выглядел выцветшим, усталым и… печальным?
— Не могу никак вспомнить, читал ли её уже, — он тускло улыбнулся. — Идём?
Он галантно протянул сухую ладонь, и она поднялась с дивана, взяла его под плечо, слегка поддерживая. Глупая, но такая приятная блажь: им нужно было пройти всего несколько шагов до стола, но перед глазами вспыхивали картинки золоченых бальных зал, устланных плющом садов, газовых фонарей, бросающих тёплые тени на витые чугунные решётки, и серых волн, бьющихся о гранит. Через сколько эпох они прошли так, рука под руку, и сколько могут перешагнуть ещё, если только…
Валя с тяжестью, разгибая суставы, словно проржавевшие шарниры, опустился на стул. Попытался отмахнуться, когда Виолетта придвинула его ближе к столу, словно ребёнка или капризную пассию, но сил у него на сопротивление не хватило. А вот Виолетта, видя, как стекают по его изъеденной старческими пятнами шее капельки пота — и это лишь от нескольких шагов по комнате! — впилась ногтями в деревянную спинку стула так сильно, что у неё на миг потемнело в глазах.
Когда мрак рассеялся, она уже сидела напротив Вали за маленьким, скромно накрытым столом у панорамного окна на последнем этаже собственной стеклянной башни.
Ему почти ничего нельзя было есть, а ей было совсем не до еды, так что несколько минут они сидели в тишине, глядя на сверкающее внизу огоньками полотно. На миг Виолетте показалось, что у него есть настоящий пульс. Что мерцающий город подрагивает, сжимается, будто живое сердце в попытке толкнуть кровь. Она коротко встряхнула головой, сбрасывая наваждение.
— Смотрю на это всё, — хрипло заговорил Валя, наконец нарушая молчание, — и чувствую себя мухой на липкой ленте.
Виолетта посмотрела на его морщинистое усталое лицо, которое тронула какая-то странная улыбка, но не смогла прочитать по нему, что Валя задумал. Это он позвал Виолетту на ужин, несмотря на то, что после остановки сердца ему стало хуже. Он всё чаще надрывал горло кашлем, всё хуже спал и быстрее худел. Всё чаще утопал в бреду, временами не узнавал Виолетту и называл её другими именами, кричал от боли в руке, которая была в полном порядке, и пытался сбить с одеяла невидимое пламя. Врачи кололи ему успокоительные, хмуро кивали и молчали, не осмеливаясь предложить Виолетте самый простой способ ему помочь. Будто думали, что она сама ничего не понимает, и за слова об эвтаназии убьёт их самих.
А она понимала куда больше врачей.
— Наверное, из-за карантина в городе сейчас так себя чувствуют многие.
Дьявол. Сама меньше всего хотела говорить с Валей об этом, сама же и ляпнула.
— Вы совсем перекрыли выезды? Для всех?
Он не смотрел на неё, щурился, разглядывая что-то вдали. Будто там был ответ на его вопрос.
— Почти. Но будем закрывать полностью. Мы ищем лекарство, но… это коварная зараза.
Валя медленно повернул голову к Виолетте и посмотрел на неё так, что стало ясно: он всё знает. Знает, кто здесь коварная зараза. И знает не так, как на самом деле, а со сгущёнными красками, приукрашенными злодействами, и подлитым в чан отчаянием. Кто мог быть автором такой правды, гадать долго не приходилось. На миг Виолетте даже почудился смрад мокрой псины.
Она проглотила накатившую злость и внезапно поняла, что не хочет оправдываться перед Валей, не хочет что-то объяснять и тем более врать ему. Это сделает только хуже, а она не сможет себе простить, если они расстанутся вот так.
В голове проскользнуло жуткое: по крайней мере, ему придётся меня слушать, потому что просто не сможет уйти. Потому что они сидели на его этаже, потому что он был дряхлым и кругом больным стариком, и потому что его единственный дом уже сотни лет — рядом с ней.
— Я… — Она оборвала себя, остановила перед словами, которые прозвучали бы неправдой. Сейчас она скажет всё, что угодно, и будет лгуньей. Она тоже в западне.