— Нет, всё же при двух, — поправляется Хель, проводя по голове поднявшегося на ноги Гарма. — Первое: мы пойдём с завтрашним рассветом. Второе, — она улыбается жестоко, черты лица заостряются, и сама она становится похожа на валькирию из людских саг, будто из-за её плечей сейчас расправятся два больших смоляных крыла.
— Второе — этот пёс, — она показывает пальцем на Лодура, который лишь отвечает ей холодным взглядом, — убирается прочь из моего Зала и ищет ночлег сам.
— А как же законы гостеприимства, хозяйка? — с улыбкой спрашивает Лодур, но с места не двигается, только переводит выразительный взгляд на Вотана.
Тот же пропускает между пальцев косу на бороде, хмыкает и наконец отвечает Хель с несокрушимой серьёзностью:
— Хорошо, значит на рассвете.
Не успевает Хель насладиться маленькой победой, как Вотан сам перешагивает лавку и кладёт Лодуру руку на плечо:
— Идём.
Лодур залпом допивает мёд в чарке, ловко перескакивает лавку, напоследок сгребает рукой несколько корок со стола. Шагает за Вотаном к двери, но на самом пороге оборачивается, игриво подмигивает Хель и выходит в морозную ночь.
Тиу находит их вскоре: они сидят на большом плоском камне неподалёку от Медового зала и делят те корки, что Лодур утащил со стола. Тиу ставит между ними на мшистый камень две дымящиеся мисы с наваристой кашей, от запаха которой нутро голодного Лодура вяжется в узел.
— Вы уж простите мою ярлу, — с улыбкой мурлычет Тиу. — Нрав её резок, но сердце дóбро.
Лодур не выдаёт никакого комментария про сердце Хель только потому, что чрезвычайно занят ароматной кашей. Вотан же кивком благодарит Тиу и не спешит приступать к еде, внимательно смотрит на хозяина. Он явно хочет сказать что-то ещё, перекладывает с места на место слова, но не может найти нужных.
— Я буду вечно вам обязан за то, что мы с сестрицей нашлись, — наконец говорит Тиу и улыбается ещё шире.
— Брось, мы и не знали, что ведём её к тебе, — отвечает Вотан. — Просто шли и искали того, чьи руки будут длиннее наших.
Тиу мягко, почти по-отечески кладёт Вотану ладонь на плечо.
— Если бы вы знали, вы бы сделали то же самое. За это я вам и должник.
— Хорошо вы нынче долги раздаёте, — ухмыляется Лодур между отправленными в рот ложками.
Вотан мог бы заставить его молчать, а Тиу как всегда пропустить острые слова мимо ушей, но тут было сделать нечего: Лодур прав. Вотан и Тиу ухмыляются, и хозяин указывает рукой куда-то в сторону стайки домишек, в окнах которых светлячками горят тёплые очаги.
— Вы можете заночевать у меня, я поговорю с Хель.
— Да уж не развалимся, — отзывается Вотан.
— Ступай, князь, пока сестрица тебя не хватилась, — вторит ему Лодур.
Тиу кивает, уже поворачивается, чтобы уйти, но стоит на месте. Думает несколько ударов сердца и наконец говорит:
— Я надеюсь, вы найдёте то, что ищете.
Тиу шагает в сторону Медового Зала быстрой походкой. И когда тень его заходит внутрь, бахает тяжёлая дверь, из мрака выступает Фригга.
— Нашла? — спрашивает Вотан, поднимая на неё серебрящиеся в свете звёзд глаза.
Фригга качает головой:
— Хорошо же он упрятался.
— В бездну Мимира, — бормочет Лодур и протягивает Фригге мису с кашей: он оставил ей ровно половину. С другой стороны ещё одну протягивает Вотан. Фригга принимает обе мисы и тепло улыбается спутникам. Ей будто и не надо спрашивать, отчего они оказались здесь, а не на тинге, где мёд льётся рекой, что бьётся о мясные берега.
— Вот бы хоть ночку провести у очага, — вздыхает она.
— За это его благодари, — бурчит Вотан беззлобно, кивает на Лодура. Тот щерится, но молчит.
Они доедают под чёрной громадой ночного неба, глядящего на них тысячами глаз. На рассвете Вотан узнает, как спасти Столпов.
15. Не всё то золото
Кажется, их было семеро — черноволосых и волооких, кому-то перепала отцовская горбинка на носу, кому-то — мамины ямочки на щеках. Все вместе они жили на хуторе, в горной глуши, куда новости доходили спустя неделю, с фургоном, который привозил то, что не получалось вырастить здесь. И даже когда появилась сотовая связь, сеть — всего на две палочки! — ловило только в ясные дни. Интернета там, наверное, не было до сих пор.
Самый старший из братьев (она уже не помнила, как его звали) всегда странно глядел на Виолетту, будто отыскивая в ней что-то. Она сама ничем не выдавала свою древность: училась в приходе у пузатого раввина так себе, путала давно выученные строки псалмов и ежедневно, с криками и истериками, делила с сестрой крохотную пыльную комнату. И как только Виолетте исполнилось восемнадцать, она сбежала с их маленькой горы, села в первый же поезд и стала искать дороги, которые приведут её обратно к оставленному искрящимся юностью Вале.