Виолетта редко придавала значение семьям, в которых рождалась. Поначалу она правда пыталась жить каждую новую жизнь как первую, но со временем поняла, что на всех родственников в её сердце места просто не хватит. Они скоро умрут, и через несколько десятков лет у неё будут новые родители, новые братья и сёстры. Чтобы память о самом дорогом не вытеснила мимолётная мишура, чтобы не разрывать сердца ни себе, ни им, она заставила себя забывать лица, потом имена, а затем и тот факт, что кроме Вали в её жизни может быть ещё кто-то.
— Напомнишь, как тебя зовут? — вырвалось само.
Виолетта сама удивилась вопросу, захотелось взглянуть на его лицо. Что же подумает он? Она даже попыталась сесть на шёлковой простыне, но тонкая и сильная рука, лежащая на талии, не позволила повернуться.
Златокудрому этот вопрос не был обиден. Наоборот, он бы расстроился, если бы Виолетта так и не спросила его имени после всего, что у них было. Не настолько же он плох, в самом деле.
— Можешь звать меня Валентин, — нарочито серьезно выдал он и затаился: разозлится?
Виолетта кивнула, потом вдруг нахмурилась, вывернулась из-под руки и взглянула на златокудрого с осознанием. В него полетела маленькая подушка.
Он засмеялся солнечным юным смехом, будто он приходил к ней по своей воле, и ему это правда нравилось.
— Ладно-ладно, красавица. Скажу, но пообещай в этот раз не забыть. Обещаешь?
Что за детские глупости. Виолетта брезгливо поморщилась, всё ещё раздражённая тем, что он посмел разрушить этот ленивый полусон напоминанием о Вале, но кивнула. Злиться на него не получалось. Только он и мог ввести её в эту липкую негу, обнять, как трепетно не обнимал ни один из отцов, поцеловать в макушку, как не делала ни одна бабушка, и нашептать пошлых глупостей таким голосом, каким с ней не говорил никто.
Это не была любовь, ведь всё сердце Леты, без остатка, принадлежало Вале. Она любила его всеми возможными любовями сразу, срослась с ним так сильно, что ощущала себя его частью, той, что ничего не чувствует без основного тела. Свет в комнате становился ярче, стоило ему войти, слова обретали смысл, только слетая с кончика его языка, а серые, похожие друг на друга вечные дни начинали переливаться перламутром, когда он был рядом.
И всё это она могла потерять.
— Красавица? — Златокудрый ухватил её ладонь и поцеловал мягкими губами тонкую кожу на внутренней стороне руки. Потом играючи прошёлся по ней языком, поднял на неё взгляд и хитро заглянул в глаза.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Виолетта сама не знала, зачем.
— Феликс, — он широко улыбнулся.
— Тебя на самом деле так зовут?
— Я на это имя отзываюсь, — уклончиво ответил Феликс и рухнул на спину. Подложил под голову руки и сощурился, как большой кот, только не замурчал. — Знаешь, что значит? «Приносящий удачу».
Виолетта повернулась к нему, чтобы лучше рассмотреть длинные опущенные к щекам ресницы, увидеть, как по плечам и подушке рассыпались его мягкие локоны, как выступает, несмотря на его сочную юность, носогубная складка, когда он улыбается, обнажая белые зубы.
Это не была любовь, ведь всё сердце Леты, без остатка, принадлежало Вале. Но между ними пухла чёрной глубиной пропасть, с каждым годом — всё больше. Валя давно был стариком — во многом, не только в годах. Его мысли тлели, как огоньки в оставленном костре, страсти сменились вялой нежностью, а бурный поток желаний, который бился о прибрежные камни, заковали в трубы. Они проржавели, и по одной капле падали в тишине из перекрытого крана выцветшие чувства.
И так уж получилось, что Феликсу, который пришёл в эту постель совсем не по любви, пропасть между Виолеттой и Валей оказалась как раз. Он устроился в ней клубком, уложил голову на лапы и шевелил озорными вибриссами. Ластился, выпрашивая нежности, и мазал хвостом по ногам.
— Удача бы мне пригодилась, — сказала Виолетта, и стало гадко. Она повернулась на спину, чтобы не угодить под внимательный взгляд Феликса.
— Хочешь, стану твоим талисманом, Виолетта Валентиновна?
Феликс протянул руку к лицу Виолетты, и она невольно зажмурилась. Подушечкой пальца он утёр с её щеки невыплаканную слезу.
— Не убивайся ты так по этому старику. У тебя ещё вся жизнь впереди.
Вот так, лапами, прямо с выпущенными когтями, и в самое слабое. Виолетта села, свесила ноги с кровати, отвернувшись, чтобы он совсем не видел её лица.