— Я сам виноват, полез в чужую склоку, гневись только на меня. Они и правда без меня бы порешили.
Хель поджимает губы, но смотреть в глаза Тиу не решается: а то взаправду простит всё. Она подхватывает его за талию, чтобы он опёрся на неё, и оборачивается к Вотану, который так и стоит словно безразличный идол.
— Многое бы отдала, чтобы сейчас вас троих скормить собакам! Но… — Она глядит на Тиу, который обмякает в её руках. Он в самом деле сам полез под меч, дурная голова. — Со старым засранцем только ты и сможешь сговориться, Вотан. А Фригга с Лодуром могут идти хоть в бездну и там целовать задницы великанам, но чтобы ноги вашей не было в моей одали.
Слова её грубы и резки, и все молчат, слушают её боль. Тиу тянет её за рукав, чтобы скорее вернуться к очагу — пальцы на здоровой руке уже занимает дрожь.
Фриггу и Лодура уводят хмурые хускарлы с серыми лицами и светлыми бородами, а Вотан остаётся ждать тут же, под надзором ещё одного, пока Хель закончит с рукой Тиу и вернётся его проводить.
Она приходит, когда солнце висит прямо над макушкой Вотана, скупо грея и слепя глаза. Хель смотрит на него и видит, отчего подёнки называют его одним из асов: он стоит, словно вырезанный из сердцевины Мирового Древа, и молчит, но в глазах его отражается вина.
Хель не может злиться на него за дурного Лодура, но за всю дорогу, что тянется до заката, не говорит ни слова. Ни на коротких остановках у ледяных ключей, ни на переправе у бурной реки, ни когда они наконец останавливаются у чёрного чрева пещеры, спрятанной среди исполинских корней ясеня.
Вотан кивает ей сухо и исчезает под чёрными сводами, где должны отыскаться ответы на все вопросы.
Мимир сидит в глубине глухих коридоров, у мутного озерца, из пучины которого исходит бледный зеленоватый свет. Мимир стар и слаб, шаги Вотана он различает не сразу, и, когда тот специально пинает булыжник, оказавшийся под ногами, старик оборачивается, поднимает на бывшего сына мутные, словно залитые молозивом, глаза.
— У меня есть ответы на твои вопросы, — говорит Мимир, будто их разговор уже длился какое-то время. — И я не хочу, но расскажу их тебе, потому что знаю, что ты о скалы лбом расшибёшься, лишь бы узнать. Я скажу тебе, но ты дашь клятву, что никогда не прибегнешь к этому.
Вотан понимает, что Мимир читает его как руны, высеченные на камне. Что он его ждал и знал, зачем он придёт.
— Если есть способ, то почему?
— Потому что есть вещи похуже смерти.
Сухой старик с историей мира, написанной тёмно-синими чернилами по его коже, на одному лишь ему знакомом языке, смотрит на Вотана почти хитро. По лицу не разобрать, что он думает, только отблески Источника гуляют по его впалым щекам.
— Клянёшься?
Вотан чувствует, как слова наливаются серебром, становятся тяжёлыми, падают под ноги, будто заколдованные.
— Клянусь.
Мимир качает головой.
— Этого мало, — он протягивает Вотану нож. По его лезвию кружатся в жестокой игре два волка. — Отдай Источнику свой правый глаз и клянись левым, что никогда не воспользуешься тем, что я тебе расскажу.
Вотан наполнен решимостью. За тысячи лет ему не приходилось сталкиваться с вещами хуже смерти, а сама смерть не казалась ему проблемой. Даже если Мимир проклянёт или отнимет силой у него второй глаз — Вотан родится с новым на следующем круге.
— Хорошо, — кивает он. Касается пальцем лезвия ножа. — Только нож у тебя туповат. Разрешишь поклясться своим?
— Ты, похоже, не понимаешь силы клятвы у этого озера, под этим небом, — говорит Мимир и заправляет свой нож за пояс.
Вотан делает шаг вперёд и видит, что зеленоватый свет в воде — не свечение самого Источника, а отражение бликов мечей, что носят валькирии. Вместо тускнеющего вечернего неба через дыру в потолке пещеры заглядывает глубокая ночь. В неба на Вотана и Мимира смотрят далёкие звёзды, а цветные всполохи подсвечивают их, отливают зёлёным и красным.
Когда Вотан заходил в пещеру, снаружи был поздний, но яркий вечер с малиновым закатом.
— Даже если я не знаю силы этого места, я могу представить твои. И буду держать слово из уважения лично к тебе.
Мимир не смотрит, как Вотан лишает себя глаза. От сводов пещеры отражаются чавкающие звуки и напряжённое дыхание. На зеленоватую гладь капает несколько чёрных капель.
Затем Вотан склоняется к воде, окунает в неё лицо и кулак, в котором заключён его глаз. Руку он разжимает под водой, и она проглатывает глазное яблоко с серым зрачком. Вотан поднимается, отрывает от плаща полоску ткани и подвязывает им рану.
Сама собой к Вотану приходит мысль, что уже двое заплатили за знание, что охраняет Мимир. Стоит ли оно того?