Олег не испугался, хотя стоило бы: его всё ещё могли настигнуть те люди из «Щелкунчика», которые гнали его по улицам, пока ему не удалось затеряться в узких переулках с одинаковыми названиями, затем дворами пробраться до ближайшего метро и сбежать по эскалатору.
Он не знал, что им было нужно, только понимал: нельзя, чтобы лекарство для Коли и Лены оказалось у них. Нельзя, чтобы его с ним поймали, нельзя впутываться в дела ХэльМеда — иначе остатки его семьи рассыпятся, как карточный домик на цветные картонки.
Но сейчас даже это стало незначительным, важен был только взгляд, который он не мог узнать и одновременно отличил бы среди сотен, тот, что он видел в стеклянных витринах, на дне кружек и в черноте погасших экранов.
Всё было как тогда, в самом начале, когда его впервые настиг Сет, но совсем по-другому.
Через пару карих глаз напротив, сквозь года и с чужого лица на Олега смотрел он сам.
Обладатель этих глаз, то ли увешанный цепочками и забитый татуировками изящный парень, то ли нескладная угловатая девушка, взмахом головы откинул коротко остриженные волосы назад, чтобы они не лезли в лицо, и одним плавным, почти кошачьим движением, перетёк со своего места напротив на свободное сиденье рядом с Олегом.
Они снова взглянули друг на друга — вблизи Олег заметил, что правый глаз у этого человека немного косит, и сразу понял, что не ошибся. Что не важно, кто этот человек, какого он пола и откуда. Это — его собственная вырванная плоть, шмат истерзанного духа, годичные кольца на его коже, недостающие кусочки пазла в его памяти.
Слова были не нужны, они коротко кивнули друг другу, вышли на следующей станции, остановились, глядя друг на друга в зудящем свете вестибюля метро.
— Геля, — сказал незнакомец и оказался незнакомкой, широкоплечей и высокой.
— Олег, — зеркальным шёпотом отозвался он и почувствовал, что сам — лишь эхо, отражение сказанных в пустоту слов, многократно повторённых проказливым временем.
— Я так рада, что тебя нашла, — сказала она и сделала шаг навстречу, раскинула руки с длинными узловатыми пальцами и сомкнула их на спине Олега.
Он почувствовал, что Сотый была права. Что Олег всегда был только пополам, разделённый по линеечке, взвешенный до последнего грамма, разлитый по двум чашам с точностью до миллилитра.
Он смотрел в чужое лицо и видел в нём то, что забыл о том себе, которым он был раньше.
Но где же тогда граница между ними?
Второго упустили — самый быстрый из ребят Келлера потом метался, кричал, что тот просто исчез: только что был перед ним, и вот словно рассыпался в дорожную пыль прямо посреди перекрёстка.
Так не бывает.
Так не бывает, чтобы человек исчезал посреди улицы, становился невидимым или телепортировался. Так не бывает для его людей, но Келлер уже точно знал, что бывает по-всякому.
Азиата угомонили, грубо и больно, но чтобы не осталось синяков — глава ВОЛКа находился уже на грани, но всё ещё не готов был её пересечь. И теперь, сидя в просыревшей бетонной комнате, он раздумывал, как бы ухватить подвернувшуюся ему возможность за хвост, да так, чтобы намотать этот хвост на руку, как канат, и по нему забраться повыше, оглядеться оттуда, понять наконец, что же творится в этом, к несчастью, не позабытом всеми богами городе.
Келлер сцепил руки в замок, вонзил ногти в костяшки собственных рук и смотрел на то, как азиат медленно и мучительно приходит в себя, словно раскапывая цветные черепки своей последней личины из вязкой, размокшей земли. Пока тот, кого на бумаге звали Сертай Ирбаев, что, учитывая его природу, не имело никакого значения, занимался этими археологическими изысканиями, у Келлера оставалось время подумать, как говорить с ним.
То, что мальчишка — Столп, было для Германа очевидно. У Сертая, наверное, это только на лбу не было написано: искреннее безразличие к жизни, изворотливость и умение в миг становиться другим человеком, не тем, что он был секунду назад. Такое сочетание Келлер встречал только у бессмертных.
Столпом был и второй, который исчез и ухватил с собой единственный огонёк надежды. Единственную вещественную зацепку, обнаруженную Келлером за последние пару месяцев с момента, как он начал подозревать, что с Калипсо что-то не так. И Столпом этот доморощенный Прометей был необычным, раз уж древняя и властная Виолетта позволяла себе ластиться с ним да хватать его за руки.
Сертай открыл глаза, поднял голову и глянул на Германа нагло и прямо своими странными золотистыми глазами, будто совсем не осознавая расстановку сил. Келлер подумал, что Столпы вечно недооценивают подёнок, смотрят на них, как на малых детей, копошащихся в песочнице, пекущих куличи из воды грязи, расплачивающихся за них кленовыми листьями. Все Столпы, которых встречал Келлер, были такими, даже Валентин Дров, сдавший Герману свою то ли дочь, то ли сестру, то ли любовницу, как будто просто из насмешки, как будто ожидая представления, желая увидеть, как Келлер не сможет с ней справиться.