Келлер дёрнул головой: несправедливо даже думать так про Валентина, который успел стать ему если не другом, то точно хорошим приятелем, сейчас, когда он не может ответить. Вернётся, тогда и договорят о том, о чём не смогли и не успели.
Если вернётся. Виолетта почему-то была уверена, что нет, и теперь неизбежное наконец набежало на них: Валентин умер. И случится одно из двух. Или она слетит с катушек, забудет об осторожности и совершит ошибку, или она продолжит с хирургической точностью вскрывать этот нарыв, пока не достанет скальпелем до полости, пока вонючий зелёный гной не брызнет наружу, а для половины подёнок не настанет конец их короткого дня жизни.
— И чё, долго мы тут будем сидеть, как два идиота? — прохрипел Сертай.
Келлер взглянул на него строго, сжав губы в тонкую полоску, но из кресла, в котором сидел, не поднялся.
— Пытки, экзекуции всякие, вырывание ногтей будет? Или только после заката, как положено упырям?
— А по-другому, ты, Сертай Ирбаев, говорить не умеешь?
— Умею, — Сертай по очереди дёрнул плечами. Руки были скованы наручниками за спинкой стула, на котором он сидел. — Но, знаешь, богатый опыт. Когда очухиваешься связанным в тёмном подвале, обычно дело кончается не чаепитием.
— Тебя не тронут, — Келлер встал с кресла и зашёл Сертаю за спину. — Больше не тронут.
Щёлк, и Сертай небрежно задёргал кистями рук, чтобы сбросить с них онемение. Мышцы в плечах и спине хором застонали.
Келлер вернулся на своё место напротив и посмотрел морщущемуся Столпу прямо в глаза. Он наглый, но Герман умеет быть наглее. С ним надо играть в его словесную чехарду, и хоть Герман больше любит порядок, с неразберихой он как-нибудь разберётся.
— Мы поговорим, ты скажешь мне что можешь, и я тебя отпущу — ты выйдешь отсюда и будешь делать… — Келлер нахмурился, продолжил уже почти раздражённо. — Was auch immer du da machst, дальше.
— И никаких угроз даже? — Сертай в самом деле удивился, даже забыл про боль. — Измельчал нынче волк, будто бы дворовая собака. Брехает, но не кусает.
— Зачем ты пришёл в «Щелкунчик»? Что за дела у вас с Виолеттой?
Сертай наклонил голову, будто взгрустнул, что Келлер не среагировал на провокацию, но очень быстро на лице его загорелась хитрая ухмылка.
— Да много всяких. У нас, знаешь, многовековая вражда, если можно так сказать.
А вот это может быть полезно. Но только если он поймёт, что Герман тоже не идиот.
— Как мне к тебе обращаться, Столп?
На лице Сертая мелькнуло удивление, он подался вперёд, подпёр голову ладонями:
— Так-так-так, и кто же тебе проболтался?
— Он уже умер.
— Дело поправимое, — отмахнулся Столп. — Зови меня Лодур.
Лодур встал со стула и сладко потянулся под пристальным взглядом Келлера.
— Лодур? — переспросил он.
Ирбаев ухмыльнулся и опустился обратно на стул, но в куда более развзязной позе, закинув ногу на ногу и покачивая кожаным носком берца.
— Ты ведь немец, да? Мне показалось забавным представиться тебе этим именем. Я правда на него когда-то отзывался.
Келлер смотрел на кожаный носок, дёргающийся вверх и вниз. Это помогало ему оставаться в мире вещей и не пересекать его границу — границу между здравым смыслом и хаотичным миром безалаберных бессмертных.
Валентин никогда не говорил ему, как его звали в прошлых жизнях.
— Забавно, — сухо произнёс Герман. — Но я не язычник.
— Все вы так говорите, пока не встретите бога, — Лодур засмеялся гаркающим, гиеньим смехом.
Или он сумасшедший, или Келлер случайно схватил того, кто ему не по зубам. Лодур — серьёзно? Стоило таких сил его изловить, а в руках у Келлера оказался сам бог обмана и интриг.
Какой толк у него вообще что-то спрашивать?
Келлер не добьётся от Лодура ничего стоящего. А ради этого ему пришлось превысить полномочия, установить незаконную слежку, похитить человека, пойти на сделку с собственной совестью и сделать то, о чём бы никогда не рассказал Ивонн.
— А Виолетту твою оставили в веках богиней мёртвых, — вдруг сказал Лодур. Герман поднял на него взгляд: древний трикстер сидел так же развязно, но лицо его было каменно-серьёзным. — Хель. Правда, она раньше больше лечила, калечить, видимо, придумала недавно.
— Мне всё равно, как вас звали. Скажи мне, как её остановить сейчас.
Лодур поднёс палец к губам, возвёл глаза к потолку, будто правда задумался. Потом фыркнул чему-то своему и наконец заговорил: