— Я? — Сет играет удивление, подаётся вперёд. Теперь его племянник видит, как в жёлтых глазах фараона сверкает золото, которого Хароериса лишили не по правде. На лице Сета появляется улыбка: кривая и острая, как кинжал.
— Ты убил его, — шипит Гор.
— О нет, не убил, драгоценный племянник. Он скоро вернётся, вот увидишь, — отвечает Сет. Он встаёт, небрежно расправялет полы вышитой золотом схенти и медленно шагает по ступеням.
Хароерис застыл, словно сам превратился в истукана. Он вытягивается от напряжения, жалеет, что отцовское копьё оставил в хижине.
— Почему ты решил, что вправе распоряжаться чужими жизнями? — говорит он, преодолевая окаменение. — В праве решать, кому жить, кому понести и кому умереть… Что ты вправе поступать так со своим народом?
— Потому что я — их фараон! — восклицает Сет безумным голосом и рывком спрыгивает на десяток ступеней вниз. Останавливается, когда их с Хароерисом разделяет пара локтей, нависает над ним:
— Но ты прав, дорогой племянник. Ты кругом прав, и гнев твой на меня справедлив.
Сет ухмыляется ещё шире, улыбка становится такой острой и неистовой, что ещё чуть-чуть, и, кажется, лицо фараона рассыпется на черепки.
— Это твой первый круг, мой маленький Гор. Ты не знаешь многого. Того, что рождению предшествует смерть, что юным всегда нужны идолы, как любому стаду нужен пастух, что за око полагается платить оком, за кровь — кровью, а за предательство берут плату смертью. И лучше — не одной.
Сет говорит это и наклоняется всё сильнее над Хароерисом, пока не заставляет того отступить на шаг назад.
— Но я готов просветить тебя, племянник. Готов научить всему, что знаю сам, поделиться тайнами мироздания и вернуть тебе то, с чем ты был рождён.
Хароерис слушает Сета и не верит ни единому слову. Не верит, что тот готов просто так уступить место, ради которого обагрил кровью половину песков в Та-Кем. Кто бы поверил в такое?
Где-то Сет запрятал ядовитую змею.
— И что ты хочешь взамен? — спрашивает Хароерис.
Сет вздыхает, прикрывает золотые глаза. Спускается с последней ступени, и теперь они с племянником оба стоят на каменном полу храма.
— Ты не поверишь мне, если я скажу «ничего»?
Вот она, эта змея.
Не может быть такого, чтобы жестокий и злой Столп, убивший родного брата, оказался готов просто расстаться с роскошью, положением, дворцом и землями. И отдать их кому — сыну того, кого он разрубил на мелкие кусочки собственными руками?
Хароерис смотрит на дядю внимательно. Вблизи отлично видно, что фараон не так уж высок и силён, и что пустыня выковала тело Хароериса куда более крепким и сильным, текучим и быстрым, как сам Нил. Что фараон худ и тонок, как камыш в прибрежной заводи, а сила, что плещется в его глазах, создана для хаоса и раздора, а не созидания и правления. Он умеет нести только смерть.
— Не поверю, — отрезает Хароерис. Ему про родича уже всё ясно, и говорить с ним — только тревожить покой величественных стен.
Хароерис разворачивается на пятках и направляется к двери, останавливается возле тяжёлой створки, смотрит через плечо:
— Ты — сын хаоса, и у тебя в груди скарабей вместо сердца. Я не поверю ни одному слову из твоего рта и сам заберу то, что принадлежит моему отцу.
Ему нечего здесь делать. Он не взял с собой оружия — только слова, а в разговоре с хищником они ничего не стоят.
Хароерис не смотрит на фараона, оставленного за спиной. Если он захочет ударить, Хароериса предупредят инстинкты, если он захочет избавиться от него так, как Сет избавился от отца, Хароерис голыми руками разорвёт на куски его самого.
Но фараон не делает ничего, молчит за его спиной, просто отпускает племянника. Может ли быть, что это тоже часть коварного плана Сета?
Хароерис идёт по улицам Хет-Ка-Птах, и назойливое солнце слепит глаза, а из-за вычурной красоты, россыпей ярких лепестков и блеска золота выглядывает, следит за каждым его шагом огромное чёрное горе.
На торговой улице, что ведёт к порту, Хароерис видит, как два меджая с масками зверей Сета на лицах тащат по камням женщину в белой грубой схенти, уже похожей на тряпку. Ещё один воин волочет за собой младенца, ухватив его за маленькую ножку. Женщина кричит, вторит ей и ребёнок, но никто вокруг не спешит им на помощь: Столпы опускают глаза в землю, закрывают двери домов и сворачивают на соседние улицы.
— Прошу вас, убейте меня, но не его! — воет женщина, и лицо её пыльное, опухшее, искажается болью ещё сильнее.
Меджай бросает её наземь, второй размахивается и с лёгкостью, будто это ушебти, а не младенец, швыряет малыша женщине в живот. Бедная начинает рыдать от боли ещё сильнее, но ловит ребёнка, кутает его руками, баюкает умолкшего от удара, обмякшего, почти неживого.