Хароерис видит это, хочет кинуться вперёд, заслонить женщину от жестоких меджаев фараона, но чувствует, как его хватают за локоть. Он оборачивается и видит, что руку его держит юная красавица с медной кожей. Её глаза — золотые финики — смотрят на него оценивающе, строго, с упорством, чёрные косы стелятся по плечам, дымчатые жреческие одеяния обнимают изгибы фигуры, сияет на шее рогатый солнечный диск.
— Сунешься — пропадёшь сам, — говорит она строго и продолжает удерживать Хароериса. Тому бы броситься прочь, заслонить несчастную мать от удара, но он заколдован, взянет в этих глазах, и не может шелохнуться.
Жрица пытается увлечь его за собой, легонько жмёт на плечо, тянет рукой, как глупого верблюда, и он почти согласен идти за ней на самый край света, но чары её рушит грохот разбитых горшков, женский крик и глухой удар. Хароерис оборачивается назад и видит, как по мостовой растекается лужа крови, прочерчивает щербинки между камнями, как земля испивает её, а меджай брезгливо вытирает с лица брызги.
Всё, что Хароерис может разглядеть дальше — эта кровь. В груди его распускается алый лотос, а сознание помрачается. Он теряет над собой контроль, сожранный яростью, не помнит, как выдёргивает руку из пальцев красавицы, как несётся к двум сильным вооружённым мужчинам в масках зверей Сета, как тело его горит от мощи и энергии, как более тёмная, густая, порченая кровь меджаев разливается поверх почти водянистой, смешиваются в одно жертва и палач. Всего несколько песчинок успеет пройти тень на солнечных часах, а Хароерис стоит над бездыханными телами, и смотрят на него, кажется, глаза Столпов со всей земли Та-Кем.
— Я — сын истинного фараона Чёрной земли, Осириса! Имя мне Хароерис, — говорит он громко, и голос его катится по улицам, его подхватывает ветер и отражают небеса. Он ощущает, как ярость продолжает пылать внутри, как бьётся в висок и скоблит по спине. — И я вернулся, чтобы спасти вас от тирана!
Лица Столпов, глядящих на него пустыми жучиными глазами, не выражают ничего. Только жрица смотрит из-под длинных ресниц, то ли оценивает, то ли смеётся.
— Сегодня ночью крепко-накрепко закройте ставни и окна, не ходите на улицы сами и не пускайте родных, потому что Дуат распахнёт свою пасть, чтобы забрать Сета и его прихвостней.
Тишина, только слышно, как течёт по камням пролитая кровь.
— Ты первый, что ли, такое говоришь? — спрашивает мужчина, опирающийся на щербатый посох. Хароерис узнаёт в нем того, кто кричал об урожаях на ступенях храма. Того, кто заплатил за дерзость перед меджаями и теперь стелился перед ними, даже когда они не могли его услышать.
— Фараон наш, считай, старейший из ныне живущих Столп, и не тебе, эфемеру, менять порядок.
— Ты и сам не старше двух кругов бытия, и тебя зовут эфемером, — парирует Хароерис, и в голосе его звенит сталь отражённого клинка. — Был бы в том, что творит Сет, порядок, твои посевы бы кормили и тебя, и семью всегда, а не лишь когда ты в милости у фараона.
Мужчина снова открывает рот, но Хароерис останавливает его одним жестом.
— Смерть придёт на улицы города этой ночью. Не пустите её к себе на порог.
И Хароерис уходит. В порту он отвязывает ладью и уплывает из города, который насмешливо смотрит ему в спину, не верит словам и выворачивает правду. Он возвращается в хижину, целует мать в лоб и наказывает ей оставаться здесь, в тени высокой дюны, какие бы вести ей ни принёс утренний ветер.
Из дома он забирает отцовское копье, подзывает верную львицу и плывёт по Нилу обратно в город, рассекая полотно из голубых кувшинок. Звёзды светят ему в спину, подбадривают голосами предков, шепчут о том, что дело Хароерис задумал верное, и если в одном только мог быть прав дядя, так это в том, за кровь плату берут той же кровью.
От бортов судна пенится вода, и бурлит от злости нутро, тонут в водоворотах сомнения.
Им не может быть сейчас места. Если кто не услышал его слов о том, что Хет-Ка-Птах этой ночью навестит смерть, он виноват в этом сам.
С ним копье его отца и львица Сехмет — два орудия, рождённых для убийства, но вынужденных воспитать младенца. Оба трепещут в нетерпении. Сехмет беспокойно ходит по ладье, раскачивая борта, утробно рычит, распаляет злобу в себе и самом Хароерисе. У него перед глазами — не спокойная гладь дающей жизнь реки, а кровь, разлитая на камни мостовой.
Он снова в порту, но тот сложно узнать под покровом Нут. Сехмет выскальзывает из ладьи, громко рычит на истуканов Сета вдали и бросается вперёд ещё до того, как Хароерис успевает её остановить.