И это будет первая ошибка, которую он совершит в ту ночь. Его дневной наказ не был услышан, горожане не заперли двери, и ничто не могло уберечь их от гнева львицы. В обшарпанных домишках трущоб занялся пожар, топливом ему стали крики тех, кто пытался спастись от хищницы. Смерть на самом деле явилась в Хет-Ка-Птах, по улицам потекли реки крови, которые быстро заставили побагроветь сам Нил. Завяли голубые кувшинки, не слышала кормилица голоса своего воспитанника, загоняла в угол жрицу с рогатым солнечным диском на шее.
Та только успевает подсадить на крышу свою подругу, ясноглазую, с соколиным профилем. Она встаёт на ноги, мечется, чуть не поскальзывается, но жрица велит ей бежать. Выставляет перед собой ощерившиеся грабли, сама хмурится, пряча страх, пятится к стене. Львица Сехмет наступает.
Хароерис понимает, что она — та же жрица, которую он видел ещё днём, только после того, как бросается на неё, валит за землю, закрывая своим телом от львицы. Сехмет рычит на него, но воспитанника даже в кровавом дурмане узнает, одним прыжком оказывается на соседней улице.
Хароерис помогает жрице встать, снова тонет в её глазах. А она кивает, говорит:
— Надо уходить.
— Хатхор! — кричит её подруга-сокол с крыши. — Скорее, бежим!
Хатхор качает головой, смотрит на Хароериса внимательно, и лишь потом поворачивается отвечает:
— Беги, Неф, тебе быть в этом городе опасно, что без львицы, что с ней. Бери лодку в порту и исчезай скорее, пока он не кинулся тебя искать.
Та хмурится, кивает, а затем машет Хатхор и растворяется в ночной темноте.
— Это твоя питомица тут такое навела? — спрашивает жрица почти строго.
— Сехмет мне не питомица, — мнётся Хароерис в ответ, и только под этим взглядом золотых фиников осознаёт, что наделал. — А семья.
— Да хоть мать родная, — острит Хатхор. — Это всё ещё дикое животное, ясно?!
Хароерис опускает глаза к ногам, видит, как в рыжих всполохах пламени блестит на земле чья-то кровь.
— Я знаю, для чего ты пришёл в город, сын Осириса, — Хатхор говорит мягким, но строгим голосом, а смотрит куда-то ему за спину. — Но ты совершил слишком большую ошибку, чтобы у тебя оставалось право на месть. Я отведу тебя к Сету, но лишь затем, чтобы он решил, как усмирить твою львицу.
— Я привёз её сюда как раз чтобы растерзать Сета, как тот растерзал мою семью! — горячится Хароерис. Хатхор берёт его за локоть, её ладонь холодна.
— Сет, может, и тиран, но не злодей. Твоя Сехмет разбушевалась, как хабуб, и только хитрец Сет, может придумать, как нам её успокоить. Пока ещё больше Столпов не отправилось на новые круги.
Хароерис знает, что она права, но его сути противно обращаться к Сету, заходить в его дворец лишь за тем, чтобы дядя убрал беспорядок за нашкодившим племянником. За глупым, безрассудным, тем, кто принёс в этот город смерть.
— Пожалуйста, Хароерис, — Хатхор наклоняет голову, смотрит в его глаза. — Не дай себе растерзать мою семью.
И он соглашается. Они крадутся к храму через сады, бегут по крышам, прячутся в тенях, нервно вслушиваясь в разрывающие ночь крики и тихий рокот, шагающий на мощных лапах по их следам. У лестницы к храму не оказывается ни одного меджая: одни открыли охоту на Сехмет, другие укрылись за белыми стенами, спасая себя и оправдываясь защитой фараона.
При виде Хатхор меджаи в дверях покорно расступаются, лишь провожают Хароериса суровыми взглядами. Сам фараон находится в зале жертвенных трапез, но не приносит тут в жертву никого, кроме своей трезвости. Видя в дверях Хароериса в компании Хатхор, он протирает глаза, и икает так, что съезжает в сторону полосатый немес.
Хатхор кланяется Сету и начинает говорить. Она излагает так строго, что Хароерису становится ещё гаже от того, что он сделал, а вот Сет с каждым словом только веселеет. Когда рассказ кончается, он делает большой глоток ячменного пива прямо из глиняного сосуда, громко вздыхает, говорит:
— А ты, племянник, куда сильнее похож на меня, чем ты думаешь.
Хароерис сжимает в ладони древко отцовского копья. Того самого, которым каждую ночь во снах пробивал сердце Сета.
— Да не кори ты себя так! Что, в конце концов, стоит жизнь для бессмертных?
Для Хароериса его самая первая жизнь бесценна. Для Хатхор выход на каждый новый круг значит утомительно долгую дорогу домой.
Сет замечает немой протест на их лицах, хочет сказать ещё, как вдруг о дверь в залы бьётся что-то тяжёлое. На мгновение всё замирает, становится так тихо, что можно услышать перешёптывания песчинок в великой пустыне Дешрет, а затем под дверью начинает расти тёмное кровавое пятно.
Они только успевают понять, что это кровь меджая, стоявшего у двери, как та падает в залу плашмя, и на ней оказывается Сехмет, окрашенная багровым от лап до кончиков ушей. Она смотрит на Сета горящими алыми глазами и бросается вперёд одним прыжком, не видя вокруг ничего, кроме фараона. Сехмет не ожидает острой боли, которая расцветает в бедре, заставляет её взвыть, махнуть мощной лапой, чтобы убрать источник боли, и этой самой лапой полоснуть по лицу самого Хароериса.