Сехмет понимает, что случилось, винится, опуская голову к полу, смотрит, как Хароерис закрывает ладонью правый глаз, обходит его полукругом. Харориесу, который всю жизнь травил львицу своей ненавистью к дяде, ясно, что даже теперь она не отступится.
И это так. Сехмет громко, протяжно рычит и делает ещё один рывок на фараона. Тот ловко запрыгивает на маленький столик, ногами сталкивает посуду и поднос с едой. Гремит и звенит, и от этих звуков разгорячённая Сехмет злится только сильнее. Она снова обходит Сета полукругом, подволакивая раненую ногу, хочет сделать ещё один прыжок, но теперь чувствует резь на морде: копье воспитанника лишило львицу зрения.
Агония застилает её разум, перед глазами только густой дым, будто в зале зажгли сразу тысячу благовоний. И пахнут они все самым желанным — кровью врага. Найти его можно только по звуку.
И прямо перед ней падают на пол черепки один за другим, она следует этому звону, мощными лапами давит глиняные горшки в крошки.
Хароерис оглядывается на Хатхор, которая успела залезть на второй столик, и бросает оттуда осколки разбитой посуды. Она ловит взгляд Хароериса и кивает в сторону: там его внимания размашистыми жестами рук добивается Сет.
Он указывает пальцами на Сехмет, на Хатхор, а затем на себя и на выбитую дверь, не произносит ни звука. Хароерис не понимает, что тот хочет сделать, оставшийся целым глаз заливают кровь и пот, он держится за отцовское копье из последних сил.
Сет ловко спрыгивает со столика и тут же кидает несколько черепков в дальний угол, привлекая внимание львицы. Затем он быстро, но совершенно беззвучно пересекает залу, так и не выпустив из рук сосуд с недопитым ячменным пивом, и исчезает в чёрной арке, оставшейся от выбитой двери.
Хароерис не знает, что делать, пытается думать, но мысли клеятся друг к другу, слипаются в комки. Хатхор продолжает раскидывать по зале черепки, держать львицу подальше от двери. Несколько бесконечных мгновений проходит перед тем, как Сет снова появляется в проёме, волоча на себе тело испустившего дух меджая. Оба они в крови, и чьей, неясно до конца. Но Сехмет тут же обращает к ним чуткий нос, готовится к прыжку.
Острые клыки входят в плоть легко, пьянящая кровь течёт по её пасти, и она пьёт её, как самый сладкий нектар. Её начинает вести, а в ушах гремят черепки, которые продолжает бросать Хатхор, и она уже еле стоит на ногах, когда понимает, что это не кровь фараона.
Сет успел отскочить вбок, бросить в раскрытую пасть львицы меджая.
От хлынувшего в её кровь яда львица резко раскрывает глаза и видит Сета всего в нескольких шагах. Она готовит последний прыжок, и Хароерис собирает силы и заносит копьё, ещё не зная, кого — львицу или фараона — настигнет его острие, когда всё резко кончается.
Сехмет делает несколько шагов вперёд и просто падает на пол.
Сначала в зале стоит тишина.
Потом Хароерис бросает копьё в сторону и бежит к любимой львице, щупает её пульс, прикладывает ладонь к большому кожаному носу, чтобы почувствовать дыхание.
— Жива, — выдыхает он.
Сет хватает со стола последний уцелевший кувшин, заглядывает внутрь, но он пуст. Фараон хмурится, ставит кувшин обратно на столик.
— Спасибо, Гор. Что решил всё-таки не убивать меня.
Хароерис смотрит на него сначала холодно, но потом взгляд его теплеет. Лицо так и остаётся неподвижным, как у каменного истукана.
— С ней всё будет в порядке, она просто напилась лучшего ячменного пива в Чёрной земле.
Спускается со столика и Хатхор, но не подходит к двоим, не хочет им мешать.
Хароерис молчит, смотрит на Сета долго, потом качает головой:
— Ты ведь с самого начала хотел по добру?
Сет пожимает плечами, утирает ладонью кровь со щеки.
— У меня счёты с твоим отцом, а не с тобой. Но я долго боялся, что он… и есть ты.
Сет подходит ближе к Хароерису, смотрит на него несколько мгновений, будто решаясь на что-то, и вдруг становится на колени, низко пригибается, опуская голову в пол.
— Но я вижу, что ты куда лучше нас обоих, — Сет поднимает голову, улыбается Хароерису широкой, искренней и будто не предназначенной для этого лица улыбкой:
— Фараон.
Кланяется новому фараону и Хатхор.
С этого момента трое ещё тысячи лет будут неразлучными.