А, значит это он так её успокаивает.
— Точно, он же у нас стихия, — хмыкнула Геля. — Но знаешь, если бы у ветра была бы хоть капля мозгов, с ним бы я потолковала.
Олег почему-то засмеялся, опустился за стол и продолжил хихикать уже более нервно, с перебивающимся дыханием, пока наконец его веселье не начало напоминать надломленную истерику. Он закашлялся, подавившись своими эмоциями, и Геля похлопала его по спине. Олег благодарно кивнул, встал и налил в кружку воды, морщась, опрокинул её внутрь себя.
— Знаешь, — сказал он наконец сдавленным голосом. — На меня ведь это всё свалилось когда — дня четыре назад?
Он оставил кружку в сторону и повернулся к окну, смотрел туда, будто что-то его там зачаровало.
— И Сет, и Жёлтый дом, и вся эта столповщина, воспоминания, и…
Он замолчал, продолжая глядеть в окно.
Геля не торопила его. Она понимала, каково это, когда твою собственную жизнь разрывает на кусочки монструозное, прожорливое и совершенно чужое прошлое. Когда оно просачивается в тебя, когда замещает по клеточке, незаметно, вымывает, обтачивает, как вода — камень, лежащий на берегу.
— Это всё такая чушь, — почти возмущённо сказал Олег.
Она была с ним согласна.
— Потому что как так: если бессмертные были испокон веков, почему о них никто не помнит? Почему о них никто не знает? Сколько великих творцов на самом деле родились мастеровыми с тысячами лет багажа?
Геля хотела сказать, что это совсем не важно, но промолчала. Пусть Олег продолжает нести любую чушь, раз впервые за эти дни оказался рядом с тем, кому он может выговориться без утайки. Она станет для него плечом, раз тот, кто бился перед ними лбом о землю в доказательство преданности, просто ушёл.
— А у скольких теорий заговора тогда на самом деле есть смысл? Ну, чушь от интернетных гуру про перерождение душ — есть. Настоящий медицинский заговор? Есть. — Олег снова затрясся, будто засмеялся, но остался убийственно серьёзным. — Если особо деятельные Столпы умирают и рождаются снова, проживая долгую жизнь, получается, даже теория пассионарности работает?
Олег повернулся к Геле, но глядел будто сквозь неё.
— А рептилоидов ждать к ужину, как думаешь?
— Олег… — начала Геля, ещё не зная, что сказать дальше, лишь бы он остановился, не вяз в собственных выдумках.
— Должен ли я… — Олег запустил руку в волосы, и они занавесом упали на его лицо. — Должен ли я что-то делать? Ведь я… мы знаем, как остановить смерть Столпов…
Геля поджала губы. Эта часть памяти Одноглазого была ей недоступна. Ей не было ведомо, что делать и как выпутываться из паутины, в которую они вляпались. Ответы остались у Олега, но она чувствовала, что ничего хорошего из этого не выйдет.
Геля положила руку Олегу на плечо.
Верные слова пришли сами:
— Отдохни. А я буду рядом.
Слёзы высохли, остались лишь сожаления и страхи, а значит, с насмешкой думала Виолетта, пришла пора становиться злой.
Такой ведь её и видит эта немецкая овчарка, роющая носом вокруг неё, но не способная взять след? Так ведь о ней подумает и Вотан, если узнает её замысел — хоть целый, хоть половинчатый, неисправимый идеалист и показушник. Может быть, так же думал и Валя, когда не мог поверить в то, что доживает последний круг?
Всё же, к Келлеру она пришла из-за слабости. Боялась расклеиться, спасовать и отступить перед финальным, самым важным шагом. Даже подсказала ему, в какую сторону вынюхивать — так, на всякий случай, вдруг у него хоть что-то получится, и он её остановит.
Потому что теперь она наконец-то готова была взяться за дело серьёзно, отбросить всё, кроме цели, и перестать врать себе.
Она хочет спасти не всех Столпов на свете, а только себя.
Эта мысль сперва не понравилась ей: как же так, сколько усилий она прежде прикладывала к тому, чтобы спасти абсолютно всех, сколько выдернула за руку из чёрных лап смерти за прожитые ею десятилетия? Она искала древние книги, учила мёртвые языки, находила лучших менторов, чтобы из первых уст получить основы галенизма, проникнуть в тайны греческих и сирийских трактатов, понять, как течёт кровь, движется пневма и застаивается чёрная желчь, — всё, чтобы однажды понять: у всего есть цена, и её платить некому, кроме Столпов.
Эту цену заплатил лично Валя.
Когда-то она гордилась числом спасённых. А спустя годы начала считать их, как считают убитых на войне — с тяжёлой уверенностью в том, что она вбила не один гвоздь в общий гроб бессмертных.
Хватит.
Виолетту уже ждали на совещании тупые толстосумы и безмозглые коновалы, которые только и умели, что корчить рожи да цокать языками, а как дело доходило до настоящих решений, всё оставляли на неё. Это было удобно Виолетте, но она всё равно презирала их — и тех, кого помнила ещё с прошлых кругов, кабинетных Эскулапов, вообразивших, что они победят Калипсо чужими руками, и тех, кто успел забраться так высоко за свою коротенькую жизьнёнку. Их мог сжить со света обычный грипп.