Лука вытащил изо рта пленника тряпицу. Художник долго откашливался после чего подняв на графиню потемневшие от злости глаза, прошипел:
– Какой портрет, матушка? Я ведь и рисовать-то не умею!
– Что? Что это ты, батюшка, говоришь-то? – графиня ушам своим не верила: – а вот я полицмейстера сейчас позову! Задаток брал? Брал! Портрет обещал? Обещал!
– Я готов вернуть вам задаток в двойном размере! В тройном! — вскинул голову пленник.
– Э нет, батюшка! Я потратила не только деньги, но и время. А оно в моём возрасте бесценно! Так что, пиши, милый, пиши портрет, чего кочевряжишься-то? Вот, Дениска принёс краски из твоего дома, бутус твой, с холстами!
– Тубус! – прошипел Николя.
– Как скажешь, батюшка. Заканчивай работу, и отправляйся с Богом на все четыре стороны. Кстати, свадьба Мили с графом, скорее всего, не состоится! Матушка её очень больна!
Графиня напряжённо следила за художником, и была удивлена равнодушию, с которым тот принял новость.
– Устал я. — только и сказал он. — распорядись развязать меня, Аня. И отпусти. Завтра я закончу портрет, обещаю!
— Аня? — графиня думала, что ослышалась. — какая я тебе Аня? Ты видать, совсем умом тронулся, сердешный!
Николя хотел встать, но Лука пудовым кулачищем усадил его на место.
– Вот что я решила, — произнесла графиня. — я, милай, тебя не отпущу, пока портрет не будет закончен. Завтра, так завтра. Спокойной ночи!
Зевая, Анна Федотовна пошла почивать. Взбивавшая подушки девка услышала, как она бормочет в полудрёме: «Николя, Николя…тихий был, скромный, а тут нате…Аня! Кого-же он мне напоминает…»
Наутро выяснилось, что пленник сбежал. Сторожившие его мужики не могли взять в толк, как он их провёл и теперь стояли, понурив головы. Хорошенько отчитав их, графиня решила нанести визит Каревским – справится о здоровье Ангелины Гавриловны, а заодно и рассказать почтенному семейству, кого они у себя принимают.
Встретили её учтиво, но не более. Ангелина Гавриловна чувствовала себя лучше, уже сидела в кровати, но зато генерал был чернее тучи. Он извинился перед гостьей, что не может уделить ей время, которое она, несомненно заслуживает.
– Жаль, а то я хотела поговорить с вами о персоне, которая часто бывает в этом доме. Речь идёт о Никитине, художнике… – проговорила Анна Федотовна.
Генерал, который был уже на полпути к двери, остановился и повернулся к ней.
– Поясни, кума, о чём ты? — заинтересовался он.
– Этот молодой человек повёл себя странно, не так, как полагается воспитанному юноше! – обиженно поджала губы графиня. — сперва обещался написать мой портрет. Взял задаток… и вот, когда осталась самая малость…тени или блики, я мало в этом разбираюсь… он сказал, что разучился писать!
– В смысле? – генерал внимательно следил за её лицом.
– А так и заявил: «Я, говорит, рисовать не умею»! — развела руки в стороны Анна Федотовна.
Случайно услышавшая разговор Милица лишилась чувств и упала на пол. Генерал позвал слуг, девушку уложили на софу, дали нюхательную соль. Придя в себя, она приоткрыла глаза и сказала:
– Бедный Николя, его, должно быть, уже нет в живых!
– Вздор! Жив-здоров ваш Николя, сегодня сбежал у меня из-под стражи! – сказала старуха.
– Это не Николя! — заплакала девушка. — эти манеры, ужимки, взгляд… Это не он!
– С ума вы все, что ли, посходили! — разозлился генерал.
5. Побег
Нагие, безобразные тела обступили художника плотным кольцом. Молодая дама с повисшей чуть ли не до груди нижней губой, смотрела на него равнодушно, а старик с дряблой кожей и жутким бельмом на глазу даже пытался стянуть с Николя рубашку. Сзади на него напирал высокий, бледный мужчина, из горла которого то и дело вырывались пузыри. Он пучил свои водянистые глаза и тянул длинные худые руки с отросшими и грязными ногтями к лицу художника.
Среди этих убогих, уродливый людей не было ни одного, чей вид не внушал бы отвращение.
Николя словно попал на одно из полотен Босха — его окружал сонм полу людей -полу животных, и все они хотели прикоснуться к нему: а иные щипали и кусали его. Николя пытался кричать, но крик получался не громче писка новорождённого цыплёнка. К тому же его поглощал странный хлюпающий звук.
— Очнитесь, прошу вас! — услышал он голос, донёсшийся словно с небес, — да очнитесь же, наконец!
Николя попытался, но моргнув, не смог разлепить глаза. Веки плотно сомкнулись между собою и ни в какую не хотели раскрываться.
— Где я? Кто вы? — только и смог произнести он, и приложив к глазам ладони, с невероятным усилием открыл глаза. Он увидел склонившееся над ним лицо.
— Мадлен? — вспомнил он её имя. — вы?