– Вот портфель! – с торжеством воскликнул Ример, хватая портфель и запуская в него руки.
В этот момент дверцы четырех соседних шкафов с треском раскрылись, и оттуда выскочили четыре полицейских с пистолетами в одной руке и с саблей в другой. Двое подскочили к дверям, двое встали у открытого окна.
Все испуганно вскрикнули. Старый Гаусвальд со стоном схватился за сердце и рухнул на пол.
– Господа, что это значит? – спросил у полицейских Ример, быстро овладевший собой.
Один из полицейских, видимо, начальник, вместо ответа окинул говорившего ироническим взглядом, а затем отвернулся к окну и выстрелил. После этого, достав из-за пазухи второй пистолет, он сказал:
– Ни с места! Ваши штучки не пройдут.
– Но это явное недоразумение! – дрожа, воскликнул Бонфлер.
– Я тоже так думаю, – холодно ответил полицейский.
Через несколько минут дверь кабинета открылась и на пороге показался князь Кауниц, весело потиравший руки. За ним следовал многочисленный патруль.
– Так вот оно что, голубчики, – сказал Кауниц. – Попались, птички! Ну, погодите вы у меня!
– Ваша светлость, – заговорил Ример, – это просто недоразумение. Я сейчас все объясню вам. Мы…
– Молчать! Недоразумение? А Гехт – тоже недоразумение? Гехт час тому назад был арестован мною и допрошен. Он признался во всем: в ложном доносе на Лахнера, в посредничестве между вами и прусскими властями.
В комнату вошел патруль и окружил Бонфлера и Римера. Один из полицейских подошел к лежавшему на полу Гаусвальду и обратился к нему:
– Эй, старик! Нечего притворяться – не отвертишься. Вставай.
Однако Гаусвальд не отвечал.
Полицейский толкнул его ногой, затем нагнулся, потрогал пульс, заглянул в глаза и, отшатнувшись, вскрикнул:
– Ваша светлость. Старик мертв.
Гаусвальд умер от кровоизлияния в мозг.
Игривые лучи утреннего летнего солнца осторожно подбирались к окну небольшого домика, стоявшего невдалеке от Русдорферской пороховой башни, и шаловливо заглянули в окно. Они с удовольствием скользнули по нарядно убранным стенам и весело заиграли и раздробились на миллионы отсветов в хрустальных подвесках большой висячей лампы.
Конечно, слова «нарядно убранные комнаты» надо понимать очень относительно. Но и то сказать – солнце заглянуло не в какой-нибудь дворец или пышные палаты, а в скромный домик сборщика податей.
Положим, солнце не так требовательно, как люди, а потому оно сразу оценило безукоризненную чистоту и уют внутреннего убранства. Лишнего ничего не было, все обнаруживало простоту вкуса, но, как уже было сказано, все сверкало чистотой. Главным же, что придавало комнате нарядный вид, была масса цветов. Они стояли в изящных вазах посреди накрытого для кофе стола, украшали подзеркальник, надкаминную доску, гирляндами вились над окнами, скрещивались на потолке, спускались к висячей лампе, вензелями извивались по белоснежным стенам. Конечно, и цветы-то были самые скромные, полевые, но солнце недаром с удовольствием заглянуло в эту комнату: ведь полевые цветы – его любимые дети, взращенные не искусством человека, а только животворящим трепетом ласковых лучей…
Сам сборщик усиленно работал в канцелярии: именно у него бывало больше всего работы, так как в это время в столицу везли съестные припасы, подлежащие обложению таможенной пошлиной[46]. Надо было все осмотреть, оценить, принять деньги, выдать квитанции…
В канцелярию вошли два офицера. Не отрываясь от работы, сборщик кивнул им головой, жестом пригласил занять место и опять углубился в свое занятие.
Этот сборщик – наш старый знакомый Теодор Гаусвальд, а оба офицера – Ниммерфоль и Биндер.
Когда после возвращения Фомы Лахнера смельчаков-гренадеров повели к императору, Иосиф поздравил всех их с производством в первый офицерский чин – в прапорщики, или «фендрики», как называли их прежде в России. Это был совершенно исключительный случай. И раньше бывало, что способных, образованных солдат производили в офицерский чин, но в полку Марии-Терезии офицерами могли быть только очень родовитые дворяне. Со стороны императора было особой милостью произвести простых мещан в офицеры – ведь в гренадерском полку все чины считались иначе: Левенвальд, командир полка, долго был только полковником, а по своему положению равнялся полному генералу, и когда офицеры по каким-либо причинам переводились из гренадерского полка в другие части, то их повышали сразу на два чина.
Но Лахнеру посчастливилось еще больше: судьба словно хотела вознаградить его за все пережитые страдания.
46
Одним из величайших зол Европы XVII–XVIII вв. были так называемые «внутренние таможни». Кажется, только Россия не знала этого бедствия; во всех же остальных странах чуть не каждый город имел свою заставу, у которой облагались пошлиной ввозимые в город товары, не исключая и съестных припасов. Благодаря такому финансовому устройству цены на предметы первой необходимости были очень высоки, что страшно отягощало жизнь бедных классов, не говоря уже о сдерживании развития.