— В долине, тем паче в коронном замке, при дворе, тебе будет куда интереснее, — продолжал Фладэрик спокойно, но в груди отчего-то сделалось пусто. Отрок выглядел несчастным и ошеломлённым. — На миннезанг время останется.
— Не хочу слушать про чужие подвиги! — выпалил юнец, блеща глазами за целый рой болотных огоньков. — Я совершу свои!
— Охотно верю, — со вздохом покивал Упырь. — Но… Радэрик, подвиги совсем не по моей части. В казармах Стяга наслушаешься скоро…
— Да слышал я! — перебил тот сердито. — И что? Ты обещал принять меня Близким! И ты можешь это устроить! Королева тебе благоволит и даст тебе всё, чего бы ты ни попросил. Вот о чём говорят в казармах!
Фладэрик прикрыл глаза, смиряя раздражение. Какие там путешествия, его не то что в Розе, в поместье одного оставлять боязно, как бы голуби не заклевали. Ещё и при таких повадках.
— Когда то было, — мрачно проронил Упырь.
В выстуженных покоях отчётливо попахивало «смертельной обидой», а то и «терзаниями». Что важно, душевными. Возможно, в стихах.
Радэрик упрямо вздёрнул аккуратный подбородок, куда менее для того подходивший, чем братишкина квадратная челюсть:
— Разве слово Высшего имеет срок давности? — Вызов звякнул о камни сводов наконечником копья.
Старший Адалин лишь усмехнулся, машинально пощупал амулеты и подтянул тесёмки облачения.
Радэрик заподозрил страшное и тотчас позабыл свою обиду:
— Ты что, уже уходишь? Сейчас обед принесут! Я распорядился на двоих.
— Вот и поешь за нас обоих. — Упырь смерил выразительным взглядом братишкину стать — фамильно тощую, пока не заматеревшую, а потому удручающую — и выразительно кивнул: — Тебе не помешает.
— Я просто высокий! — округлил зенки младший Адалин. — И вообще! На себя посмотри!
Фладэрик, припомнив «одра», ухмыльнулся отчётливее:
— Мне можно.
— Так куда ты? — не дал себя сбить Радэрик и ухватил брата за рукав.
Упырь беззлобно, даже ласково его отстранил, машинально потрепал по волосам, как делал в детстве.
— К благоволящей мне государыне, — сообщил он коротко.
— К государыне? — опешил отрок. — Но… обед…
Братишкин пыл раздражал искренней непорочностью. Фладэрик захлопнул дверь, оставив юность на попечение Норбера.
Глава 7. Палаты
Свербяще-тонкий дух лечебных травяных притирок тлел в воздухе хвостом метеора.
Радэрик растеряно оглянулся на очаг, на безучастные сундуки, резные деревянные панели и фантазийные композиции из бесценных сабель по стенам. Брат не трудился украшать своё жилище, но, хвала Князьям, не запрещал другим. А потому покои выглядели великолепно, как и пристало палатам Высшего. Не чета убранству замка Адалин, но всё же.
Фладэрика почтила аудиенцией сама государыня. А значит, обижаться за сорванный обед глупо и по-детски, но доводы рассудка пока не помогали. Рад грустно повертел в ладони опустевший кубок.
Прекраснейшая из королев, дивноокая Айрин с сияющими волосами цвета солнца, далёкая, овеянная сказочной молвой, как сама Жрица, в стихах и сонетах студентов поминалась столь же часто. Радэрик и сам тайком такое сочинял. А ещё выменял на одно из отцовских колец небольшой, всего-то с пядь размером, портрет Её Величества, писанный на деревянной доске безвестным, но явно одарённым миниатюристом. Портрет тот младший Адалин хранил как драгоценную реликвию.
В покоях брата, к слову, он таких никогда не замечал.
Спальня Фладэрика, мрачная, как древний каземат, и чисто прибранная, как отшельничья обитель, нагоняла дикую тоску.
Старший Адалин в Розе вёл суровый образ жизни. Радэрик окрестил его «походным», хотя сам не побывал пока ни в одном. Но тюфяк под покрывалом на узкой койке из едва оструганных досок выглядел крайне неуютно.
Как и окованные железом сундуки, где брат хранил привезённые из странствий артефакты и кодексы, которые не разрешал читать.
В долине о Фладэрике ходили толки. Наследник знатного семейства слыл первым мечником, хотя с некоторых пор игнорировал турниры, и удачливым вельможей, пользовавшимся особой благосклонностью правительницы, несмотря на постоянные разъезды. При Радэрике осмотрительные придворные и родовитые отпрыски подобных формулировок избегали. А тот, по доброте душевной, не подозревал, сколько корысти кроется в восторженных словах.