— Но сегодня истекает срок, указанный в документе, — уже не так уверенно произнесла я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Говорить непринуждённо давалось с трудом. Внутренне я понимала: по своему новому статусу наследницы я имела право требовать, и мне не могли отказать. Но нарастающая истерика, смесь гнева и унижения, сдавливала горло. Я — хозяйка, а у меня пытаются отобрать мою собственность!
— О? — притворно удивился Борис, разводя руками. — Таких тонкостей я, признаться, не помню. Бумаги, бумаги… Но будьте уверены, что бы ни значилось в этом скучном договоре, я не претендую на этого раба. Он ваш по праву, а все эти формальности — лишь пыль на ветру.
С этими словами он слегка, почти по-театральному, поклонился. Продолжать этот разговор не имело смысла — он уводил его в сторону, прячась за ширму бюрократии. Выпив с капитаном на прощание по бокалу шампанского и обменявшись парой ничего не значащих фраз о погоде на Энтаре, я, наконец, смогла вырваться.
Выйдя в коридор, я прислонилась к прохладной стене, пытаясь отдышаться и заглушить дрожь в коленях. Первая битва за то, что принадлежало мне по праву, была выиграна. Но какая цена? Ощущение, что я только что вела переговоры с лисой в курятнике, не покидало меня.
И вот, на повороте коридора, ведущего к моей каюте, меня ждал он. Сэм. Заметив моё приближение, он вытянулся в струнку, его поза выражала готовность мгновенно исполнить любой приказ, раствориться в немом ожидании. В свете мягких бра его фигура казалась ещё более монументальной и в то же время хрупкой в своей абсолютной подчинённости.
Он был высок, а его плечи, мощные и широкие, говорили о силе, но не грубой, а какой-то отточенной, выверенной до миллиметра. Вся его фигура, от идеально гладкой лысины до прямого стана, напоминала не живое существо, а античное изваяние, созданное не для выражения души, а для воплощения функции. В нём не было ни одной случайной, смягчающей черты — ничего, что напоминало бы о личностях, увлечениях или мечтах. Он был лишён всего этого, как скальпель лишён узоров.
Я увидела её во всей полноте. Татуировку.
Если бы не знала её истинного значения, я бы, пожалуй, сочла её красивой. Сложный, гипнотический узор, где геометрическая точность микросхем переплеталась с плавными линиями, напоминавшими древние сакральные символы. Он начинался на его черепе, охватывая левый висок, и спускался вниз, как черная река, полностью поглотив левую половину лица, скрыв ухо, очертив скулу и линию челюсти. Узор продолжался по шее, уходил под воротник униформы, и можно было без труда догадаться, что он покрывает всю левую часть торса, плечо и руку до самой кисти. Линии были идеально четкими, черными, матовыми, будто вплавленными в саму кожу.
Но я-то знала. Я помнила уроки адаптации. Это была не украшающая роспись. Это была печать. Маркировка. Постоянное, нестираемое напоминание ему и всем окружающим: я не человек. Я – собственность. Вещь. Инструмент. Его плоть была паспортом в мир бесправия, а эта, внешне прекрасная графика – его унизительной обложкой.
Сэм никогда не сможет стать равным. Никогда не поднимет голову перед свободными. Всегда будет обязан пасть на колени. И сейчас он стоял передо мной – живое воплощение этого закона. Мое воплощение. И я помнила отчаянный блеск в его глазах, когда он умолял меня в той самой комнате, дрожащий голос, вырывающийся сквозь боль чипа: «Возьмите меня с собой, госпожа… станьте моей хозяйкой…»
И я стала. И теперь этот узор, эта клеймленная плоть, принадлежала мне. От макушки до кончиков пальцев. Мысль была одновременно пугающей и пьяняще сладкой, заставляя кровь бежать быстрее. Сэм был моей вещью. И его единственное предназначение в этом мире – пресмыкаться. Передо мной.
Несколько мгновений я изучала его с нескрываемым собственническим интересом, впитывая каждую деталь.
Мой. Всё в его неподвижной позе кричало об этом. И тогда мой раб, не отрывая взгляда, плавно опустился на колени. Движение было отточенным, лишённым малейшей нерешительности.
— Так удобнее вам, госпожа, — тихо произнёс он, отвечая на мой немой вопрос.
Теперь его взгляд был на одном уровне с моим. И впервые я действительно увидела его. Не раба, не вещь, а черты его лица, которые прежде растворялись в общем впечатлении от униформы и покорности.