Но ерундой это не пахло. Пахло бедой.
В этот момент Геворг, с трудом выбравшись из кабины, с неровной ухмылкой направился к ним. Его пошатывало, а глаза мутно блестели.
— А-а-а, наш благодетель из столицы пожаловал! — заговорил он с пьяной издёвкой, растягивая слова. — Приехал проведать нищих родственничков? Иди, иди, посмотри, как мы тут без твоих милостей прозябаем!
Сэм промолчал, стиснув зубы. Он привык к этим колкостям. Его взгляд был прикован к испуганным лицам младших.
— Я спрашиваю, что случилось с Родом? — повторил он, обращаясь ко всем, но глядя на Ивана.
— Да папаша наш, по обыкновению, решил воспитать, — с горькой усмешкой бросил Макс. — Род якобы не так борону настроил. Полез с ремнем.
— А мы не дали, — тихо, но твердо добавил Иван. — Хватит уже.
Геворг фыркнул, подойдя вплотную.
— Что, мальчики, за мамину юбку спрятались? А ты, Сэмми, что встал как судья? — Он тыкал пальцем Сэму в грудь, тот едва заметно отступил, натыкаясь на прижимавшуюся к нему Агни. — Ты тут не хозяйничай! Я в этом доме хозяин! Я их кормлю, пою! А они... они...
Он внезапно рванулся к Роду, пытаясь схватить его за шиворот. Рефлекторно, защищая брата, Сэм поставил руку между ними, мягко отстраняя отчима.
— Успокойтесь, Геворг.
Этот жест, этот тон — не агрессивный, а уставший и пресекающий — привел пьяного мужчину в ярость.
— Ты мне «успокойтесь»?! — закричал он, и снова рванулся вперед, на этот раз уже на самого Сэма. Его лицо, перекошенное злобой и алкоголем, было в сантиметрах от лица пасынка. — Я тебя, столичная шпана, сейчас успокою! Думаешь, деньги дают тебе право тут меня учить?!
Он изловчился и резко, с силой, толкнул Сэма в плечо.
Это был не сильный толчок. Трезвый человек едва ли пошатнулся бы. Но Сэм стоял на краю последней ступени крыльца. Нога соскользнула в углубление надломленный доски. Он инстинктивно попытался сохранить равновесие, махнув рукой. Его ладонь, раскрытая, чтобы оттолкнуться от воздуха, случайно задела грудь Геворга.
Этого было достаточно.
Геворг, уже плохо стоявший на ногах, с пьяной неуклюжестью отлетел назад. Он не крикнул. Лишь глухо, с сухим, костлявым звуком, его голова ударилась о массивный, острый угол каменного фундамента крыльца.
Наступила оглушительная тишина.
Сначала все замерли. Геворг лежал неподвижно, его глаза были широко открыты и смотрели в небо. Из-под затылка медленно, неумолимо расползалось по земле алое пятно.
Первой закричала Агни. Потом Диана, выбежавшая на звуки ссоры, издала странный, животный вопль и бросилась к телу мужа.
Сэм стоял, не в силах пошевелиться. Он смотрел на свою руку. Ту самую, которая только что, легким, почти невесомым движением, совершила непоправимое. Весь его мир, выстроенный с таким трудом, вся его жизнь, полная тяжелого труда и ответственности, рухнула в одно мгновение.
Он видел только результат: неподвижное тело отчима, крик матери, испуганные лица братьев и сестры, смотрящие на него не с благодарностью, а с ужасом.
И в этой оглушительной тишине, разорванной только женскими рыданиями, Сэм услышал леденящий душу шепот Дианы, обращенный к нему:
— Что ты наделал... Убийца...
Это слово повисло в воздухе, став приговором, страшнее любого судебного. Оно не просто констатировало факт. Оно определяло его суть. В ее глазах он был не сыном, не братом, не кормильцем. Он был убийцей ее мужа. И в этот миг Сэм понял — точка невозврата пройдена. Его судьба была предрешена.
Суд постановил: Самуэль Тибер
Рейнхардт приговаривается к пожизненному лишению свободы. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит!
Глава 27
Полгода после приговора растворились в вязком, бесформенном тумане. Система правосудия Нового Мира работала с бесстрастной точностью часового механизма. Сэма, как и других «пожизненников», этапировали сначала в пункт первичной обработки — холодный, пропитанный запахом антисептика и страха комплекс, где людей превращали из граждан в товар. Затем последовала орбитальная станция Энтара, гигантский хаб, где потоки человеческого «исправимого ресурса» сортировались, маркировались и направлялись на аукционы всех планет Союза, кроме той, что выдала гражданство. Заир, потерявший своего гениального сына, бился в истерике бесплодных усилий. Научные институты слали петиции, политики искали лазейки, адвокаты истекали слюной в коридорах власти. Началась тихая, ожесточенная охота за умом Самуэля Рейнхардта. Но закон, этот краеугольный камень системы, был неумолим: лазеек для избранных в нем не существовало.