Пока в высоких кабинетах шли эти баталии, сам предмет спора продолжал свой крестный путь. Корректировочный центр. Унизительные, доходящие до глумления медицинские осмотры. Часы нейросканирования, когда его мозг, словно открытую книгу, изучали на «податливость к коррекции». Предварительный, закрытый аукцион, где его, как редкий, эксклюзивный лот, демонстрировали потенциальным покупателям — холодным, оценивающим взглядам представителей мощных корпораций, мечтавших заполучить Сэмуэля для своих исследований, словно уникальный образец техники.
Наконец, сделка была заключена. Дом Вануату официально, со всеми штампами и голографическими печатями, приобрел Самуэля Рейнхардта в свою собственность. Елизавета могла бы выдохнуть. Но именно в этот момент с Эклунда пришли тревожные, критические данные. Первые серьезные гравитационные аномалии, угрожавшие целостности исследовательской базы и безопасности персонала. Ее присутствие там, как главного архитектора и единственного человека, способного адекватно оценить угрозу, было жизненно необходимо. Немедленно.
—Я не уеду, не дождавшись его возвращения сюда, не убедившись лично, что с ним всё в порядке, — заявила она Геану, ее лицо было бледно от усталости и нервного напряжения.
—Елизавета, — его голос звучал устало, но твердо. Он взял ее руки в свои. — Ты сделала всё, что мог сделать человек. Больше — нельзя. Даже для нас. Закон, тот самый, который ты помогла изменить, есть закон. Я лично, как глава Дома, прослежу за каждым его шагом. Он вернется в свою лабораторию, к работе. Он будет защищен. Обещаю тебе.
Это обещание, данное любимой женщине, стало для нее единственной соломинкой, за которую можно было ухватиться. Елизавета улетела с Аррионом. На три месяца. Три коротких, по меркам космических перелетов, месяца, которые для Сэма, уже купленного, но еще не доставленного к своему новому «дому», растянулись в вечность неопределенности и страха.
Геан сдержал слово. Когда процедуры «первичной адаптации» (слабое слово для того, что с ним проделали) были завершены, Сэма доставили не в бараки для прислуги, а в его же бывший лабораторный комплекс при Доме Вануату. Ему выделили небольшую, но оснащенную по последнему слову науки комнату-лаборантку, разрешили доступ (ограниченный, но все же доступ) к данным, к его же старым наработкам по проекту «Эклунд». Коллеги, ученые, которые еще вчера работали с ним на равных, встретили его с потрясающим, вымученным тактом. Ни единого намека на снисхождение, жалость или, что было бы еще хуже, осуждение. Только тихое, твердое, профессиональное уважение. Молчаливое рукопожатие. Кивок. Это была их форма поддержки, их протест против системы. И это почти что спасало.
Но была одна проблема, колоссальная слепая зона, которую Геан, в своей прямой, несколько простодушной мужской логике, упустил из виду. Он считал, что выполнил обещание: Сэм вернулся к работе, он в безопасности. Вануату погрузился в бесконечные дела правления. А Елизавета и Аррион находились на другом конце системы. И в этой образовавшейся бреши, в этом вакууме власти и контроля, в комплексе материализовалась тень. Тень, которая ждала этого момента годами, вынашивая свою холодную, терпеливую ненависть. Ванг.
Наследник, для которого Сэм всегда был живым воплощением всего чуждого, всего опасного, что пришло в их мир вместе с Елизаветой. Выскочка с задворков галактики, вознесенный на недосягаемую высоту лишь силой своего ума, поправший своим существованием все представления о порядке, иерархии, предопределенности. И теперь, когда «баловень судьбы» наконец-то получил по заслугам, когда сама система поставила его на то место, которое, по мнению Ванга, он и должен был занимать всегда, наследник получил то, о чем тайно мечтал, — неограниченный, бесконтрольный доступ. Доступ к чипу. К той самой "кнопке", которая теперь управляла бывшим гением.
Вануату младший не устраивал публичных сцен. Не кричал, не оскорблял его при посторонних. Ванг был слишком умен для такой грубости. Он приходил поздно ночью, когда комплекс погружался в сон, и одинокие огоньки в коридорах лишь подчеркивали гнетущую тишину. Или находил Сэма одного в изолированном боксе, где тот пытался укрыться от всех. Он мог долго просто стоять и смотреть. Молча. А потом его рука, холодная и уверенная, доставала компактный интерфейс.
И он активировал чип.
Волны боли были разными, тщательно спланированными, словно серия научных экспериментов над живым, чувствующим объектом. Иногда — короткими, унизительными, как удар хлыста, импульсами, заставлявшими Сэма ронять из рук дорогостоящие инструменты, непроизвольно всхлипывать от внезапности и стыда, терять нить сложнейшей мысли на самом интересном месте. Иногда — долгими, выматывающими, растянутыми на часы волнами пульсирующей, тупой агонии, когда все тело становилось одним сплошным нервным окончанием, кричащим от боли. Он лежал тогда на холодном кафеле пола, не в силах пошевелиться, не в силах даже закричать, а Ванг молча сидел в кресле неподалеку, наблюдая за ним с клинически-изучающим интересом, как энтомолог наблюдает за конвульсиями насекомого, на которое капнул кислотой.