Это был своего рода фундаментальный ритуал утверждения истинной, неоспоримой власти. Наследник системы, плоть от плоти ее многовековых устоев, наглядно, физиологически доказывал выскочке-провинциалу, кем тот является на самом деле.
Не гением.
Не коллегой.
Не человеком.
Вещью.
Инструментом. Сложным, дорогим, но инструментом, который можно включить и выключить. Который можно заставить испытывать невыносимую боль одной лишь мыслью, одним движением пальца.
Сэм пытался сопротивляться единственным доступным ему способом — уходом в работу. Он погружался в расчеты, в бесконечные потоки данных с Эклунда, как в последнее убежище, где его разум еще мог быть хозяином самому себе. Но Ванг был слишком умен и слишком хорошо знал его. Он научился разрушать и это. Боль приходила в самый неподожиданный, неподходящий момент — в момент озарения, на пике концентрации. Она отвлекала, она стирала мысль, ломала ход сложнейших умозаключений, оставляя после себя лишь смятение, головокружение и панический страх, что это повторится. Еще была унизительная, тщательно рассчитанная потеря контроля над собственным телом в присутствии других — внезапная слабость в ногах, заставлявшая его грузно рухнуть перед группой техников; неконтролируемый тремор рук, когда он пытался что-то показать на голограмме. Лаборатория, бывшая его храмом, местом силы, медленно, неумолимо превращалась в камеру изощренных психологических и физических пыток. А он сам — в загнанное, затравленное существо, чей некогда блестящий, ясный ум постепенно, день за днем, разъедался ржавчиной хронического страха и боли. Он был собственностью Дома Вануату. И Ванг методично, час за часом, минута за минутой, напоминал ему, что эта фраза означает на самом деле.
Возвращение Елизаветы из экспедиции стало для Сэма не долгожданной надеждой на спасение, а началом обратного отсчета до неизбежного конца этой пытки. Он уже не знал, чего боялся больше — ее вечного отсутствия, или того, что она, его друг и покровительница, увидит, во что он, ее гордость, ее соратник, превратился под тихим, настойчивым давлением системы и личной ненависти.
Аномалии на Эклунде были локализованы, кризис предотвращен. Елизавета летела домой с чувством выполненного долга и глухой, ноющей тревогой, которую она не могла объяснить. Возвращение должно было стать маленьким праздником, возможностью наверстать упущенное, погрузиться с Сэмом в анализ новых данных. Геан на связи, усталый, но спокойный, уверил ее, что всё в порядке, что Сэм работает в лаборатории, что поправки к закону работают, что он под защитой.
Она вошла в научный комплекс глубокой ночью, решив никого не будить. Ее тянуло не в роскошные покои, а сюда, к тишине библиотеки, к мерцающим консолям, к тому особенному запаху озона и статики, который ассоциировался у нее с часами плодотворной работы бок о бок с Самуэлем. Тишина в главном холле была обманчива, почти зловеща. И тогда она услышала. Из-за тяжелой звукоизолированной двери, ведущей в сервисный отсек систем жизнеобеспечения, доносились приглушенные, но отчетливые звуки. Металлические щелчки
...И… сдавленный, перехваченный, почти животный стон.
Елизавета замерла на месте. Сердце, обычно такое ровное и подвластное воле, вдруг заколотилось с неприятной, тяжелой, неровной частотой, отдаваясь глухими ударами в висках. Она бесшумно, с грацией, отточенной в опасных экспедициях, приоткрыла тяжелую дверь ровно настолько, чтобы увидеть.
Картина, открывшаяся ей, врезалась в сознание как раскаленный нож, оставляя после себя шрам, который не заживет никогда.
Сэм стоял на коленях посреди холодного, стерильного помещения, упершись лбом в сияющий от чистоты металл пола. Но это была не поза молящегося или задумавшегося человека. Вся его фигура, каждый застывший, неестественно напряженный мускул выражал один-единственный, чистый, животный, парализующий ужас. Над ним, спиной к двери, в безупречном темном костюме, возвышался Ванг. В его изящной, холеной руке мерцал тот самый интерфейс. Его поза была расслабленной, почти небрежной.