—…и, кажется, твой "гениальный" мозг наконец-то начал усваивать простейшие истины, — голос Ванга был спокоен, размерен, почти ласков, и от этого — в тысячу раз ужаснее любого крика. — Ты — ничто. Пыль под ногами. И твое единственное, предопределенное место — вот здесь, у моих ног. Понимание этого избавит тебя от лишних страданий.
Палец Ванга завис над сенсорной панелью интерфейса, готовый опуститься для нового, более мощного импульса.
— ВАНГ!
Елизавета не кричала. Она прошипела его имя с такой концентрированной, леденящей яростью, что воздух в помещении, казалось, вибрировал. Он резко, как на пружинах, обернулся, и на его всегда идеально контролируемом, самодовольном лице на мгновение мелькнуло неподдельное, почти детское удивление, быстро сменившееся привычной маской.
Но она уже не смотрела на пасынка. Ее взгляд, широко раскрытые от шока глаза, был прикован к Сэму. К его спине, вздрагивающей в немом, беззвучном рыдании. К его пальцам, впившимся в собственные плечи с такой силой, что на белой, стерильной ткани лабораторного комбинезона уже проступали алые, влажные пятна.
Елизавета шагнула вперёд. В этот момент она не выглядела ни ученым, ни женой правителя, ни даже разгневанной женщиной. Она была воплощенной стихией. Холодным, безжалостным ураганом.
—Выйди, — сказала женщина. Всего одно слово. Оно прозвучало тише предыдущего, но в его интонации, в его абсолютной, не терпящей возражений простоте была окончательность смертного приговора.
Ванг попытался сохранить лицо, взять ситуацию под контроль. Он сделал шаг навстречу, его губы сложились в подобие успокаивающей улыбки.
—Лиз, дорогая, ты не понимаешь. Я просто проводил… коррекцию поведения. Это необходимая процедура для…
— ВЫЙДИ!
На этот раз ее голос сорвался на октаву выше, в нем звенела закаленная сталь, первобытная боль и что-то еще, от чего по спине пробежал холодок даже у Ванга. Это был крик раненой волчицы, защищающей своего.
Он отступил. Медленно, с ненавистью, кипящей в его глазах, сжимавшей его челюсти, но отступил. Прошел мимо нее, не опуская взгляда.
И только тогда Елизавета рухнула на колени перед Сэмом. Она не пыталась его поднять, обнять, прикоснуться. Ее острый ум, всегда анализирующий, сразу дал ей понять: сейчас любое прикосновение, даже самое нежное, будет для него продолжением пытки, нарушением и без того размытых границ.
—Сэм, — ее голос, только что ревущий от ярости, дрогнул, стал тихим и надтреснутым. — Прости меня. Ради всего святого в этой проклятой вселенной, прости. Я дала себе слово. Я поклялась быть щитом. И я… я подвела тебя в самом главном.
Он не ответил. Не смог. Сэм просто лежал, беззвучно сотрясаясь, его дыхание было прерывистым, хриплым. Он был здесь, физически, но в его пустых, уставленных в одну точку глазах не было никого.
В ту ночь в доме Вануату что-то сломалось окончательно и бесповоротно. Не громкий скандал, а тихий, фундаментальный раскол.
А утром грянула буря. Елизавета, обычно предпочитавшая тонкую, изощренную политическую игру, долгие уговоры и сложные комбинации, на этот раз действовала как слепой, неудержимый таран. Она пришла к Геану не как жена, а как полноправный союзник, предъявляющий ультиматум и потребовала наказать Ванга за самоуправство. А ещё полного и безоговорочного, лишения его — и не только его, а всех, включая их самих, — любых прав доступа к системам управления чипом Сэма.
—Его разум отныне — неприкосновенная, священная территория, — говорила Елизавета мужу, и ее глаза, обычно такие живые и любопытные, горели холодным, нечеловеческим огнем. — И я поставлю его под такую защиту, под такую броню из кодов и запретов, что даже мы с тобой не сможем до него дотронуться с дурными намерениями. Никто! Никто не будет иметь права причинять ему боль, физическую или психологическую. Никто!
Геан, потрясенный до глубины души, пристыженный тем, что произошло под его носом, тем, что его собственный сын превратил данное им обещание в фарс, не смог возразить. Он согласился. Система управления чипом Сэма была полностью, с нуля, перепрограммирована группой лучших специалистов, лично отобранных Елизаветой и приведенных ею к клятве о неразглашении. Отныне чип блокировал любые болевые импульсы, любые команды, ведущие к физическому или психическому дискомфорту. Он оставался — как маркер статуса, как ограничитель свободы передвижения и некоторых действий, как печать собственности. Но орудием пытки, средством сиюминутного насилия он быть переставал. Ключи от этой новой системы хранились в сейфе, доступ к которому имела только Елизавета, и включить их можно было только ее живым сканом сетчатки и голосовой командой.