Для Сэма началась другая жизнь. Жизнь в своего рода золотой, роскошной, но все же клетке. Елизавета восстанавлиала, кирпичик за кирпичиком, его разрушенную веру в себя, в нее, в саму возможность справедливости в этом жестоком мире. Она заставляла его спорить с ней, критиковать ее чертежи, искать ошибки в ее расчетах — все то, что он делал раньше легко и непринужденно, а теперь давалось с титаническим усилием, через страх и память о боли.
Спустя месяцы, он снова смог творить. Снова мог погружаться в науку с тем же, пусть и приглушенным, огнем. Но все, кто знал его раньше, видели: что-то в нем было сломано безвозвратно. Исчезла та самая, дерзкая искра, бесстрашие первооткрывателя. Появилась осторожность, привычка оглядываться, глубокая, запрограммированная усталость в глазах. Идиллии не было и не могло быть. Было хрупкое, выстраданное кровью и слезами перемирие. И тень Ванга, которая, как прекрасно понимали все трое — Елизавета, Геан и сам Сэм, — никуда не делась. Она просто отступила в темноту и ждала. Ждала своего часа.
И час этот, как это часто бывает, пришел в самый неожиданный момент, принеся с собой не горечь, а сладость, которая в итоге оказалась еще более горькой.
Никто, и меньше всего сама Елизавета Сомова, не ожидал того, что случилось примерно через год после той страшной ночи. Ее тело, всегда бывшее для нее идеальным, послушным инструментом, четко отлаженным механизмом, подчиняющимся лишь воле и разуму, вдруг взбунтовалось.
Беременность.
Известие стало для нее не радостью, а шоком, глубочайшим потрясением, нарушившим все ее планы, все расчеты, всю выстроенную с таким трудом жизнь. Сначала — полное, яростное отрицание. Потом — бессильная, всепоглощающая ярость от потери контроля над собственной биологией, от того, что ее гениальный ум оказался заложником простейших физиологических процессов.
В глазах ошеломленного Геана, давно похоронившего надежду на наследника от любимой женщины, вспыхнул такой свет, такая немыслимая, трогательная радость, что даже ее ледяной гнев пошатнулся.
Для Ванга же известие стало новым, сокрушительным ударом. Ребенок Елизаветы, новый, законный наследник, пусть и младший — это означало полную, окончательную перестановку всех сил, узурпацию его, Ванга, наследия этой землянкой и ее отпрыском.
В его холодном сердце поселилась новая, еще более жгучая ненависть.
Но когда на свет, после трудных родов, появился маленький, названный в честь деда Чанг, произошло нечто необъяснимое, почти мистическое.
Мальчик стал живым, дышащим воплощением всех парадоксов, что разрывали их семью на части. В нем странным, чудесным образом сочетались глубокая, спокойная, почти древняя мудрость Геана и безудержная, ненасытная, любознательная страсть Елизаветы. Этот крошечный, хрупкий комочек жизни стал неожиданным, но прочным мостом через пропасть непонимания и вражды.
Геан Вануату, всегда сдержанный, непроницаемый правитель, таял при виде сына, как весенний снег под солнцем. В его строгих глазах светилась неприкрытая, трогательная нежность, которую он, казалось, давно забыл. Этот могущественный мужчина, державший в руках судьбы миров, мог часами носить младенца на руках, что-то тихо ему напевая, читать сказки о звездах, гулять с ним в саду, отложив все совещания и государственные встречи. Ребенок вернул ему что-то очень человечное, очень простое и ценное.
Ванг, приготовившийся всей душой ненавидеть этого малыша как символ своего смещения, не смог этого сделать.Чанг смотрел на своего старшего брата огромными, ясными, доверчивыми глазами, и в них не было ни капли страха, ни тени предубеждения. Только чистое, незамутненное любопытство и радость от нового знакомства. И Ванг, к собственному изумлению и досаде, ловил себя на том, что рассказывает этому полугодовалому младенцу, сидящему у него на коленях, о созвездиях, о принципах планетарных ресурсов, о том, что он когда-нибудь, возможно, будет всем этим управлять. В его холодном, расчетливом сердце что-то дрогнуло, дало маленькую трещину.
Но самая удивительная, невероятная перемена произошла в Елизавете. Женщина-огонь, чьим единственным и настоящим ребенком всегда была наука, неожиданно для самой себя обнаружила в глубине души незнакомую, всепоглощающую, нежность.