Я позволила своему взгляду медленно скользить по нему, как владелец рассматривает новое, драгоценное приобретение. Искала изъяны, но не находила. Прямой, гордый нос с едва заметной горбинкой. Пухлые, чётко очерченные губы. И глаза... Раньше мне они казались просто серыми, бесцветными, как мокрый асфальт. Сейчас, вблизи, я различала в них целую гамму оттенков — стальной блеск, серебристые искры и глубокую, почти аквамариновую влажность по краю радужки.
И тогда я заметила их — его ресницы. Невероятно длинные, густые, цвета спелой пшеницы, они пушистым каре обрамляли его пронзительный взгляд. Он блондин— с внезапным пониманием подумала я. Без волос на голове, с этой суровой татуировкой, он казался лишенным каких-либо мягких черт. Но эти ресницы... они были поразительно нежными, диссонирующими с его обликом отточенного орудия. И от этого контраста — мощного тела, лысого черепа, черной татуировки и этой пушистой, почти девичьей рамки для глаз — внутри меня что-то ёкнуло, и по телу разлилась тёплая, стыдная волна.
Сэм был красивым. По-настоящему, объективно красивым мужчиной. И вся эта красота, каждый его вдох, каждая деталь, от пушистых ресниц до пухлых губ, теперь безраздельно принадлежали мне. Осознание этого было тяжелее и слаще любого вина, сильнее любого наркотика. Оно сдавливало горло и заставляло кровь пульсировать в висках, нашептывая на ухо то, о чём я боялась себе думать: он твой. Сделай с ним что захочешь.
Его демонстративная, почти животная покорность откровенно цепляла, вызывая странное, щемящее томление во всём теле. Алкоголь и остаточное действие лекарств делали своё дело, притупляя голос разума и обнажая первобытные инстинкты. Захотелось не просто ощутить его восковую податливость, а проверить на прочность саму суть этого нового мира. Проверить свою власть. Не в виртуальности, а здесь, в реальности, где не было кнопки «стоп».
Воспоминание ударило, острое и болезненное. Мне шестнадцать. Школьный бал. Случайное прикосновение партнера к моей талии. Оглушительный вой сирены в голове — чип-надзиратель. Унижение. Слезы. С тех пор — метр дистанции. Вечный страх. Виртуальная реальность стала единственным убежищем, где я была Госпожой, а Суслик — моим послушным мальчиком в безопасной, ограниченной кодом игре.
А тут… Тишина. Чип молчал. И эта тишина была страшнее и слаще любого вина.
Я медленно протянула руку. Это было волнующе, как первое непослушание. Раньше всё это было лишь картинкой — красивой, безопасной, ненастоящей. А сейчас... сейчас под моими пальцами была живая кожа. Теплая. И самое главное — в голове царила оглушительная, пьянящая тишина. Чип молчал. Он действительно молчал! И это осознание ударило в голову круче любого вина. Я могу это делать. Могу прикасаться. И мне за это ничего не будет.
Мои пальцы скользнули по его щеке, по причудливому черному узору. Я чувствовала подушечками легкую пульсацию, бархатистую текстуру. Это не было похоже на симуляцию. Это было в тысячу раз острее. Затем я коснулась его губ. Они были удивительно мягкими и податливыми. Я надавила большим пальцем, и он безвольно приоткрыл их. Горячее дыхание обожгло мне кожу, и по всему телу побежали мурашки, собравшись в тугой, сладкий комок внизу живота. Боже, вот оно какое... Настоящее. Не нарисованное. И этот мужчина, этот красивый парень с пушистыми ресницами и пухлыми губами... Он мой. Весь. И он позволяет мне это делать.
Сэм замер, не шелохнувшись. Его глаза были распахнуты, в них читалась полная отдача, но где-то в самой глубине, за преданностью, пряталась крошечная искорка страха. И от этого замирало сердце. Не от жалости. От дикой, новой для меня власти. От понимания, что его реакция — живая, неподдельная, и она вся принадлежит мне.
Я наклонилась чуть ближе, все еще чувствуя влажное тепло его рта на своем пальце.
—Ты мой, — прошептала я. И в этих словах не было ничего от холодной констатации. В них было все мое изумление, мой восторг и моя жажда. Жажда исследовать это новое для себя чувство — реальное, ничем не ограниченное влечение.
Он не ответил, лишь прикрыл глаза, и его длинные ресницы дрожа легли на щеки. В этом жесте была такая полная самоотдача, что у меня перехватило дыхание. Я стояла на пороге чего-то огромного и неизведанного, и мне уже не хотелось убегать. Хотелось шагнуть внутрь.
Его поза, его абсолютная отдача были мощнейшим афродизиаком. Мое тело, десятилетиями дрессированное подавлять любое влечение, отвечало на эту власть гулом в крови, пьянящим головокружением. Я думала не о нем, не о человеке. Я думала о том, что он — моя вещь. И я имею право прикасаться к своей вещи так, как хочу. Это было чудовищно. Это было восхитительно.