Связь прервалась.
Он продолжал взывать к ним еще целый час. Сначала громко, потом хрипло, потом беззвучно, одними губами. Пока его собственное горло не превратилось в окровавленное месиво от крика. Пока спасательные команды не доложили об обнаружении обломков, разбросанных по склону одной из тех самых «поющих» гор, состоящих из неизвестных кристаллических образований, создававших непредсказуемые, локальные гравитационные вихри. Слепые «воздушные ямы», которые не фиксировали даже самые совершенные сканеры.
Никто не выжил.
Сэм не плакал на этот раз. Слез не осталось. Он стоял на мостике, уставившись в пустой, мертвый экран, и чувствовал, как внутри него, в самой глубине, где еще теплилась какая-то жизнь, что-то окончательно и бесповоротно умирает. Гасится последняя искра надежды. Умирает та последняя, глупая часть его, что еще верила в какую-то справедливость, в высший смысл. Он был жив. Они — нет. Сэм должен был быть там. Он мог бы что-то сделать. Предупредить. Рассчитать. Увидеть то, что не увидели другие. Он был гением, черт возьми! Но он остался. И они погибли. Геан, его благодетель. Елизавета, его друг, его щит. И маленький Чанг… свет его жизни, его тихое спасение. Погибли все.
Горе его Ванга Вануату, было совершенно иным. Активным. Ядовитым. Сосредоточенным. Направленным.
Он пришел к Сэму ровно через неделю после похорон, когда официальный траур еще не кончился, но первые решения уже нужно было принимать. Его лицо не выражало скорби. Это была идеальная, отполированная до блеска маска холодной, выдержанной, как старое вино, ненависти.
—Ты, — начал он без предисловий, без эмоций, и его голос был тихим, острым и абсолютно ровным, как лезвие скальпеля, — должен был быть там. По всем законам логики и долга, ты должен был умереть вместо них. Ты — главный специалист по этой чёртовой планете. Ты знал её лучше всех. Ты должен был всё предвидеть, всё просчитать.
Сэм молчал, опустив голову, глядя на собственные руки. Что он мог сказать? Любое объяснение звучало бы сейчас как жалкое, ничтожное оправдание.
—Но ты здесь, — продолжил Ванг, сделав шаг вперед. — Вещь. Ничтожество. Тварь, которая осмелилась считать себя частью моей семьи. Которая позволила себе приблизиться к моему брату. К моему…— его голос на миг дрогнул, выдав ту самую, тщательно скрываемую боль, и тут же снова застыл в ледяной твердости.
Он не стал ничего больше объяснять. Не кричал, не размахивал руками. Он просто поднял руку. В его пальцах был небольшой, изящный физический девайс — ключ. Единственный в империи аппаратный ключ, способный в обход всех программных блокировок, установленных Елизаветой, снова открыть прямой, ничем не ограниченный доступ к управлению чипом Сэма. Ключ, который Елизавета хранила в самом надежном месте, и который Ванг, как новый полноправный глава Дома Вануату после смерти отца, теперь унаследовал по праву.
И он активировал его.
Это была не та боль, к которой Сэм, как ни ужасно это звучало, успел привыкнуть за годы жизни под дамокловым мечом. Это было полное, всепоглощающее уничтожение. Волна чистого, белого, немыслимого огня, прокатившаяся по каждому нерву, каждому синапсу, выжигающая изнутри всё, что еще оставалось от личности, от воли, от памяти, от самого понятия «я». Он не закричал. Воздух вырвался из его легких одним свистящим, предсмертным хрипом, и Сэм рухнул на пол, как подкошенный. Его тело билось в немых, судорожных конвульсиях, абсолютно не подчиняясь ему, его сознание растворилось в море боли.
Когда оно, сознание, по крохам вернулось, он лежал в холодной, липкой луже собственной мочи, и Ванг всё так же стоял над ним, не сдвинувшись с места, наблюдая за результатом.
—С этого дня, — проговорил он, глядя на него сверху вниз, как биолог смотрит на удачный эксперимент, — ты — никто. Ты — функция. Ты — инструмент в моих руках. И я научу тебя помнить об этом каждый раз, когда ты посмеешь поднять на меня глаза. Каждый раз, когда в твоей голове зародится мысль, что ты что-то значишь.
Начался месяц ада, по сравнению с которым все предыдущие страдания показались легкой разминкой. Ванг был не просто жесток. Он был методичен, точен, изобретателен, используя чип не как грубый кнут, а как тончайший хирургический инструмент, вырезающий из нейронной сети Сэма всё, что хоть отдаленно напоминало о личности, о самоуважении, о прошлом, о привязанностях.
Его заставляли часами стоять в неудобных, неестественных позах. Лишали сна на протяжении многих дней, доводя до грани галлюцинаций и безумия, а потом, в самый пик, резко обрывали боль, оставляя в состоянии ватной, опустошенной, абсолютной пустоты, которая была хуже самой агонии. Ему приказывали часами, монотонно повторять одни и те же, заученные фразы: «Я — собственность Дома Вануату. Моя воля — это воля моего господина. Я не имею права на собственные мысли. Я — инструмент для выполнения приказа.»