Он ломался. Не сразу, не с первого раза. Но ломался. По кусочкам. По крупицам. По атомам. То, что Елизавета и Геан строили и лелеяли годами — хрупкое достоинство, чувство собственной ценности, право на уважение, — Ванг методично, без спешки, уничтожал за недели. Он превращал Самуэля Рейнхардта, гения, со-архитектора планет, обратно в Сэма. В вещь. В идеального, послушного, пустого внутри раба. В орудие.
И когда процесс был почти завершен, когда Сэм уже почти перестал узнавать свое отражение в зеркале, когда в его глазах оставалась лишь покорная, уставшая пустота, пришло новое известие. Огласили завещание Елизаветы Сомовой. Оно было составлено давно, еще до рождения Чанга, и никто, даже Геан, не знал его содержания.
Всё её личное состояние, все её активы, патенты, а главное — исключительные, неотчуждаемые права на планету Эклунд и все связанные с ней исследования, она завещала не мужу, не приемному сыну, и уж тем более не своему кровному ребенку (о котором, видимо, просто не знала на момент составления), а единственной оставшейся у нее кровной родственнице. Племяннице с Земли. Алисе Сомовой. А активы и имущество которым Елизавета владела совместно тно с Геаном отходило Вангу.
Ярость мужчины, увидевшего этот документ, была сродни тихому, но абсолютно разрушительному извержению вулкана. Он не кричал. Не бил кулаками по столу. Он был холоден, как глубинный космический лед, и опасен, как отточенная до атомарной толщины бритва. Его империя, планы, наследие: всё, что он считал своим по праву крови и силы, — всё это ускользало из рук из-за посмертной прихоти этой землянки, сумасшедшей женщины, и какой-то никчемной девчонки с задворков галактики.
И взгляд Ванга, полный этой ледяной ярости, упал на Сэма. На последнее живое звено, всё еще связывавшее его с Елизаветой. На доказательство её «неправильных», губительных взглядов, слепой веры в людей «не из системы». И именно тогда, в его холодном, расчетливом уме, родился план. Циничный, жестокий, безупречный в своей изощренности.
—Ты поедешь на Землю, — объявил он Сэму, который стоял перед ним на коленях, безучастно глядя в точку на полу где-то между его дорогими туфлями. — Ты найдёшь эту… Алису Сомову. Ты доставишь её сюда. Целой и невредимой. Ты будешь её тенью, её проводником, её первым и самым главным уроком о том, как устроен наш мир.
Ванг сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом, смакуя собственную гениальность.
—А потом… потом мы посмотрим, сколько продержится наследница Елизаветы в нашем суровом мире. Сможет ли она удержать то, что ей так щедро, так глупо подарили. Или она сломается. Как ломаются все слабые. Как сломался ты, в конце концов.
Сэм молча слушал. Внутри не было ни протеста, ни страха, ни даже усталости. Лишь привычная, знакомая, почти уютная пустота. Безмысленная тишина.
Подготовка к полёту стала новой, изощренной формой пытки. Ванг лично контролировал каждый шаг, каждую деталь. Он заставил Сэма выучить наизусть легенду — историю о том, что он, Сэмуэль, является старым, преданным поверенным покойной Елизаветы Сомовой, отправленным для сопровождения наследницы. Ему вживили временный блокирующий медчип, который маскировал истинный статус его чипа от примитивных земных сканеров.
Его передали во временное, но абсолютное владение капитану Ефремову — старому, закаленному в дальних перелетах человеку без принципов.
Перед самым отлётом, когда корабль уже был готов к старту, Ванг вызвал Сэма в свой новый, еще пахнущий свежей отделкой кабинет правителя. В последний раз.
—Запомни раз и навсегда, — сказал он, и в его голосе не было ни угрозы, лишь констатация непреложного факта. — Ты везешь её мне. Ты — моя удочка, на которую я поймаю эту рыбку. И если ты посмеешь хоть на секунду забыть, кому принадлежишь… если в твоей пустой, выжженной голове вдруг, по какой-то чудовищной ошибке, зародится мысль о неповиновении, о самостоятельности… то я не просто накажу тебя. Я найду их. Твоих братьев. Твою сестру. Твою мать на том жалком Заире. И я покажу им, во что превратился их гениальный, великий Самуэль. Я сделаю с ними то же самое. Точно так же. Понял меня?
Сэм понял. Понял прекрасно. Это был последний, вбитый с чудовищной силой гвоздь в крышку его личного, давно уже приготовленного гроба. У него не было выбора. Не было надежды. Не было будущего. Он был орудием в руках человека, который ненавидел его всем своим существом, человека, для которого он был лишь символом всего утраченного и оскверненного.