Сэм закрыл глаза. На его лице, обычно таком невозмутимом, исказилась гримаса физической боли. Он понимал. Понимал слишком хорошо. В истории Анны виделась изнанка той же машины, которая перемолола и его, только другим жерновом. Была та же безликая, абсурдная жестокость системы, карающей за саму попытку выжить вопреки её идиотским протоколам.
— Я дала ей слово, — прошептала я. — И Кайлу тоже. Что не отдам их. Но чтобы сдержать это слово… — сглотнув комок в горле, потянулась к планшету, лихорадочно листая страницы, пока не нашла то, что искала. — И я… я открыла твоё дело, Сэм.
Я подняла на него глаза, заставляя себя не отводить взгляд. Он снова смотрел на меня, но теперь в его взгляде не было ни капли недоумения. В нём читалось леденящее, бездонное ожидание. Он знал, что будет дальше. И боялся этого.
— «Государственная измена. Убийство. Со-архитектор Эклунда», — процитировала я сухие строчки, и каждое слово падало между нами, как камень. — И ещё… «Ключ и гарант». Вот что Елизавета написала в завещании... Я пролистала её дневники. Отрывочные записи. Она называла тебя голосом разума. Боялась, что Аррион видит лишь уравнения, а не людей. Говорила, что ты пытался её остановить, когда она играла с огнём.
Я отложила планшет. Его холодный корпус жёг пальцы.
— Между гениальным разумом, архитектором Эклунда и Сэмом, между этими двумя точками — пропасть. Гений, соратник, «ключ» и… и клеймо «убийцы», пожизненный раб с чипом нулевого уровня. Я ничего не понимаю, Сэм. Я вижу только эту пропасть. И знаю, что Ванг где-то там, на другом её краю. Но что было в середине?
Последние слова сорвались у меня на полусломанном выдохе.
Несколько минут в комнате не было слышно ничего, кроме его ровного, слишком ровного дыхания. Сэм смотрел в одну точку на ковре, но я видела — его взгляд был пустым, направленным вовнутрь. На лбу выступила испарина, а по телу пробегала мелкая дрожь. Не от страха. От сопротивления. Чип внутри него, должно быть, уже расценил мою просьбу как приказ и это вызывало внутренний конфликт, сбой в его отлаженной системе подчинения.
Когда он наконец заговорил, голос был низким, хриплым от напряжения, но удивительно чётким.
— Того человека, о котором вы спрашиваете, госпожа, больше нет. Его стёрли. По частям. Осталось только то, что вы видите перед собой. Раб. Функция. И то, что осталось от разума, что окончательно не отслоилось от действия чипа.
Сэм поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни вызова, ни мольбы. Только холодная, безжалостная констатация.
— Вы видели, как его опустили на корабле, сделав шлюхой. Видели, как он ползал на коленях перед господином Вануату. Вы сами заставляли его ходить обнажённым, с анальной пробкой внутри, не только перед собой, но и перед подругой. Вы приказывали ему повторять, что он — вещь, и только вещь. И он повторял. Так какая разница теперь, кем он был раньше?
Каждое слово било точно в цель, выжигая во мне остатки самооправдания. Стыд поднимался по горлу кислым комом. Он был прав. Абсолютно, беспощадно прав. Я не была наблюдателем. Я была соучастницей, продолжив то, что начали другие.
Но сейчас — сейчас нельзя было тонуть в этом стыде. Самобичевание было роскошью, на которую у меня не оставалось времени. За стенами этого кабинета сгущалась тьма, и в ней ждал Ванг.
Мне нужно было принять решение. А чтобы принять его — я должна была понять, на чём именно стоит этот мир. И кто этот человек, вернее, что от него осталось.
Я вдохнула, заставив голос звучать твёрдо, отсекая все колебания.
— Для меня — имеет значение. А сейчас это главное. Поэтому считай это приказом. Я хочу знать. Всё.
Дрожь в плечах Сэма усилилась. Он стиснул зубы, и я увидела, как вздулась жила на его виске. Мужчина боролся — не с приказом, а с тем, чтобы начать. С тем, чтобы выпустить на свет ту историю, которая, казалось, была погребена под тоннами боли и апатии.
Наконец, Сэм медленно, будто каждое движение давалось с невероятным усилием, опустил голову в кивке.
— Ваше слово- закон, госпожа, — прошептал он, и эти слова прозвучали как капитуляция. Не передо мной. Перед неумолимой логикой приказа, перед неизбежностью.— Тогда… начнём с самого начала. С Заира. С того, кого уже нет. С мальчика по имени Самуэль.
Его отцу, Арону, принадлежала небольшая ферма. Он был инженером-самоучкой. Шестилетний Сэм, как то принёс ему схему — не детский рисунок, а расчёт балансировки ирригационного дрона, который постоянно заносило в сторону. Он просто исправил ошибку в алгоритме. Отец посмотрел на него не с удивлением, а… с сосредоточенным вниманием. Сказал: «Покажи, как ты это вывел». Это был их первый урок. Арон открыл для мальчика мир фактов, систему взаимосвязанных принципов. Звёзды стали не просто точками, а телами с определённой массой и траекторией. Машины — не магией, а логикой. Он учил его видеть каркас реальности. Но это длилось недолго. Через год отца не стало. Авария на устаревшем оборудовании, которое он ремонтировал. Каркас мира дал первую трещину.
Сэм говорил о себе, как о постороннем. «Он». Не «я»..
Это било по нервам сильнее любой эмоциональной речи. Он отрезал себя от того ребёнка. Отчуждил.
Сэм сделал долгую паузу, его взгляд был устремлён в пустоту перед собой, но не в ней он видел прошлое. Он смотрел не на меня, а сквозь меня, в какую-то точку на стене, и его лицо было лишено выражения.