— Потом появился Геворг, —вновь внезапно его сухой монолог продолжился—Управляющий, ставший затем отчимом. Алкоголик. В семье родились ещё четверо детей. Сэм стал старшим. Это не было геройством. Это была математика. Ресурсы ограничены, потребности — нет. Его способность вычислять и чинить стала единственной константой в уравнении их выживания. Но он не жалел об этом. Это было функцией в той системе.
Я слушала, не смея дышать. Он рассказывал об отцовской гибели, о пустой матери, о пьяном отчиме, о рождении четверых детей и о том, как в тринадцать лет этот мальчик стал единственной опорой для всей семьи. Он рассказывал это голыми фактами. Ни слова о страхе, усталости, отчаянии. Только логика выживания.
Знакомство с Елизаветой Сэм выделил интонацией, как мне показалось. В его голосе впервые появились отзвуки чего-то живого. Не эмоций, а той странной, математической красоты, которую он, должно быть, видел в открытиях.
— Его работы привлекли внимание одного учёного. Землянки. Она была… аномалией. В системе, построенной на иерархии и традициях, госпожа Сомова действовала как сила природы. Ломала рамки. Они нашли общий язык. На уровне… понимания устройства вещей
Её ум был дерзким. Его — точным...
В остальном Сэм так же отстранённо рассказывал о юноше, встретившего не просто покровительницу, но и друга, коллегу, с которой они начали совместный проект Эклунд.
Но затем повествование снова сменилось. Стало суше, холоднее.
— Но у системы были свои наследники. Правящий Дом. Он словно разделил его на два лагеря: отец и сын. Ванг Вануату видел в Елизавете угрозу. Чужеродный элемент. Вирус, меняющий код. А в её протеже… — Сэм сделал микроскопическую паузу, — …доказательство эффективности этого вируса. Выскочка. Грязь, которая благодаря гениальности, заняла место, не предназначенное ей по праву рождения. А когда Рихард стал гражданином Энтара,
Господин Ванг посчитал, что отец попал под влияние.
Это была не личная неприязнь. Наследник видел в работе Елизаветы и её протеже слом старого порядка. И ненавидел за это системно, безжалостно.
Конфликты были на уровне проектов, протоколов, решений, — продолжал Сэм. — Он блокировал инициативы, оспаривал расчёты, выставлял их подход как опасный и непредсказуемый. Это была война, в которой Ванг Вануату использовал все инструменты системы, чтобы доказать: их путь ведёт к хаосу.
Сэм снова замолчал. На этот раз пауза была самой долгой. Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях, как на чужеродные объекты. Я видела, как по его лицу, по этим жёстким, вырезанным из камня чертам, пробегает тень.
— А потом… случился инцидент, — произнёс он наконец, и голос его стал совершенно беззвучным, словно слова возникали только у него в голове. — На Заире. Во время его визита домой. Семейная ссора. Пьяная случайность. Удар головой о каменный фундамент был несовместим с жизнью.
Смерть отчима.
Сэм выдохнул. Длинно и тяжело.
— Мать Рихарда дала показания, которые интерпретировали его действия как умышленные.
Система получила нужного ей виновного: амбициозного выскочку, мстящего узурпатору-отчиму.
В его монологе были долгие, тягучие паузы. Не для драматизма, а потому что некоторые вещи, даже изложенные голыми фактами, требовали усилия. И в эти минуты молчания на меня обрушивалось море стыда.
Я сидела, не шевелясь, боялась нарушить хрупкую нить его повествования. А в голове всплывали картины. Корабль. Холодный свет грузового отсека. Грубый смех команды. И он, Сэм, на коленях. И его лицо, искажённое не столько болью, сколько тем самым, ледяным, отстранённым принятием неизбежного. Я тогда смотрела, парализованная ужасом, чувствуя себя грязной соучастницей. А потом… Энтар. Моя комната. Моя ярость, моё отчаяние, моё желание почувствовать хоть какую-то власть в этом чужом мире. Я отдавала приказы, унизительные и жестокие, заставляя его выполнять ритуалы покорности, которые должны были заглушить мою собственную беспомощность.
Я использовала человека.