В своём рассказе он дошёл до суда.
—Вероятность оправдания стремилась к нулю.
Приговор был… предопределён. Пожизненное рабство. Высшая категория коррекции.
Он произнёс это так, будто читал техническую спецификацию.
И тут во мне, поверх стыда, прорвался вопрос, острый и неминуемый, как осколок.
— Елизавета, — прервала я тишину, и мой голос прозвучал хрипло. — Она ведь выкупила тебя? Но… как? Ты же уже был гражданином Энтара? И потом она воспользовалась своим положением? — с трудом сглотнула, глядя на него, на его татуировку, на его позу. Я нарушила его структуру рассказа, спрашивая у Сэма, не как о каком то парне, чью историю он излагал. А спрашивая про него самого.
Это был ужасный вопрос. Подлый. Но он висел в воздухе между нами с того момента, как я открыла его дело. Если система так чудовищна, то может ли любое действие внутри неё, даже продиктованное добрыми намерениями, быть чистым?
Сэм поднял на меня взгляд. Впервые за весь вечер в его глазах, помимо усталости, мелькнуло что-то сложное. Не гнев. Не обида. Скорее, признание глубины этого вопроса.
— Это был выбор, — сказал он наконец, и его голос потерял долю автоматизма. — Между медленной смертью в какой то лаборатории, где из его мозга сделали бы послушную биомассу и возможностью работать. Думать. Путь с клеймом. Она предложила клетку, в которой оставили свет и инструменты. Она… — Сэм замолчал, подбирая неожиданно точное слово, — она пыталась защитить его разум. Даже когда не могла защитить в физическом плане. Хотя госпожа пыталась. Не всегда успешно. Но попытки имели значение.
Он не сказал, что это было однозначным благом. «Имело значение» - в его вселенной, где всё сводилось к функциям и вероятностям, это, видимо, было высшей оценкой.
— А Ванг? — спросила я почти шёпотом, уже догадываясь, но нуждаясь услышать.
Сэм снова опустил голову закрыв глаза. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Казалось, он даже не слышал моих вопросов. Но через минуту его губы снова зашевелились, продолжая тот же монотонный, отстранённый доклад.
—Господин Ванг был… наследником системы. Рихард был её ошибкой. Аномалией, которую нужно было исправить. Елизавета пыталась оградить. У неё это получилось сделать на несколько лет.
По началу для такого актива были сделаны исключения. Стратегическая ценность. Несколько месяцев после приговора он провёл в коррекционном центре. Определяли степень подавления воли, нейронный отклик на чип. Его отклик был высшей категории. Мозг не ломался, а… адаптировался. Сохранял функции. Это увеличивало его стоимость. И делало процедуры более изощрёнными.
Сэм говорил о пытках как о «процедурах». О ломке воли — как об «адаптации». Каждое его слово било по нервам ледяной иглой.
— Раба выкупил на закрытом аукционе Дом Вануату. По личному указанию Геана. Как стратегический актив для проекта «Эклунд». Но в тот момент госпожа Елизавета была в многомесячной экспедиции. А доступ к управлению активом имел наследник.
Он проверял функциональность раба, уточнял параметры управления, искал границы отклика. Это было необходимо для калибровки.
Я слушала и пыталась представить весь этот ужас. "Калибровка". Перед глазами вставали образы: холодная комната, Ванг с интерфейсом в руках, и Сэм… нет, не Сэм. Актив. Без имени. Без прошлого. Которого учили осозновать, что он — вещь.
Я поняла, что не услышу от него описания пыток, унижений, того ада, который возможно устроил ему Вануату. Он не позволит себе этого. Не потому что боится, а потому что это было бы слишком личным, слишком человеческим. Он научился быть функцией. А функции не жалуются.
Дойдя до момента «калибровки» Вангом, Сэм вновь сделал паузу. Воцарившаяся тишина была тягучей, болезненной. Лицо его оставалось каменным, но веки дрожали.
—Когда госпожа Сомова вернулась...Она… скорректировала условия содержания актива. Ввела ограничения на прямое вмешательство через чип. Рабу вернули доступ к работе. Он мог думать. Быть полезным.
Сэм наконец открыл глаза. Смотрел в пространство, но видел, должно быть, другую реальность.
— Потом… родился Чанг, — произнёс он, и голос его изменился. Не стал теплее. Но плоская, мёртвая интонация куда-то ушла, её сменила странная, бережная осторожность, с которой говорят о чём-то хрупком и давно утраченном. — Это… изменило параметры всей системы.
Ребёнок не вписывался ни в какие алгоритмы. Для Геана он стал… смыслом. Вторым шансом. Для Елизаветы — открытием, которое не подчинялось её же расчётам. Она изучала его с тем же жаром, что и свои биокультуры, но уже без холодной дистанции. А Ванг… — Сэм на мгновение вновь закрыл глаза. — Ванг увидел в нём не соперника, а… брата. Наследника, которого можно было лепить с чистого листа, без горечи прошлого. Впервые за много лет в доме Вануату перестали жить в параллельных реальностях. Появилась общая точка отсчёта. Ребёнок не видел статуса, чипа, татуировок. Он видел… любящего взрослого. Который мог показывать звёзды на потолке. Который отвечал на вопросы, гулял, играл...Который был просто… Сэм.