Он рассказал, как Чанг, этот маленький дипломат, неумело пытался примирить всех за одним столом. Как однажды, ему было лет пять, он затащил в сад Геана, Ванга и Сэма — «трёх самых любимых мужчин» — играть в футбол. И они, правитель системы, его наследник и раб-учёный, час гоняли по траве мяч под крики восторженного мальчишки, а потом, запыхавшиеся и смеющиеся, обсуждали с Елизаветой новый виток исследований Эклунда. Ванг в те минуты не бросал на Сэма колючих взглядов. Геан не был правителем. А Сэм… на эти часы переставал быть активом.
— Малыш мечтал об Эклунде, — голос Сэма стал тише, в нём появилась та самая, едва уловимая трещина. — Изучал его по голограммам, знал каждый хребет, каждое светящееся море. Говорил, что будет его первым настоящим королём — не как папа, из кабинета, а чтобы ходить по лесам и всё видеть самому. Он был будущим. Даже… даже для Ванга. Тот начал составлять для него программы обучения, говорить о «со-правлении», когда Чанг подрастёт.
Затем тон Сэма снова стал строгим, профессиональным. Но теперь это была профессиональность, отягощённая страшной ответственностью.
— Но планета была не до конца изучена. В её гравитационном поле были… давали сбои. Кратковременные, точечные аномалии. Аррион называл их статистическим шумом. Елизавета считала, что риски ничтожны, их перекрывают научные выгоды. Все, кроме одного раба, были согласны начать активную колонизацию, включая пилотные семейные экспедиции. Рихард настаивал на продолжении мониторинга. Он требовал больше времени, чтобы найти закономерность. Его не слушали. Говорили, что он параноик. Что его прошлый опыт искажает картину и тормозит будущее.
Он говорил о себе в третьем лице, но теперь это было не отчуждение, а попытка сохранить хладнокровие судьи, выносящего приговор самому себе.
— За неделю до той роковой экспедиции, в которой должны были лететь Геан, Елизавета и Чанг, его модели выдали новый кластер аномалий на пути их маршрута. Вероятность опасного события — 14%. Недостаточно для отмены по протоколу. Но достаточно для тревоги. Рихард бился над данными сутками, пытаясь поднять вероятность до критического порога в 35%. У него не было доказательств, только подозрения. Система, его коллеги, даже Елизавета… ждали точные данные. А Чанг уже упаковывал свой детский скафандр и спрашивал, правда ли, что кристаллы поют на рассвете.
Сэм замолк. Его дыхание, ровное всё это время, стало сбивчивым.
— Раба оставили на орбитальной станции. «Чтобы закончить анализ и координировать», — процитировал он чей-то приказ, и в этих словах была бездна горькой иронии. — Он видел, как их корабль, маленькая серебристая точка, исчезает в атмосфере. Они вышел на связь, когда шатл начала посадку в зоне тех самых аномалий. Сначала — голос Елизаветы, спокойный: «Всё по плану». Потом — внезапный, резкий перегруз. Крик Геана: «Держись!». И… голосок Чанга, чистый, испуганный, но не панический: « Сэм! Как будто кто то воет снаружи! Я боюсь! Мама говорит, что так поют кристаллы ».
«Кристаллы так поют?» Последний вопрос ребёнка, обращённый к нему, к тому, кто знал ответ, но не успел его дать.
Его губы дрогнули, пытаясь сформировать привычное, безопасное безразличие.
Но не сформировали.
Вместо этого из его горла вырвался звук — не слово, а сдавленный, хриплый стон, словно ржавая дверь в его душе, державшаяся на одном замке, внезапно поддалась.
— Я... — он просипел, и это первое личное местоимение прозвучало как выстрел. Он схватился за грудь, будто это «я» было осколком, который воткнулся ему в сердце. — Я обещал ему...
Сэм задохнулся, глаза дико забегали, упираясь в меня, но видя кого то другого— мальчика с доверчивыми глазами.
— Обещал Чангу этот полёт... — слова лились теперь прерывисто, с мучительными паузами, выдираемые наружу силой, против которой его воля была бессильна. — Говорил, что покажу ему... пещеры светящихся кристаллов... с высоты... Малыш так ждал... И я... я должен был лететь с ними. Должен!