Я замолчала, позволив этому образу повиснуть в воздухе: маленькие, беспомощные пальцы, пустые и липкие от шерсти. Прямая противоположность его истории, где на тех же детских пальцах лежала тяжесть ответственности за четыре другие жизни.
— Потом интернат. Система. Религия. Одиночество не как состояние — как состав воздуха. Эмпатия… казалась сбоем в программе, слабостью. Когда вокруг тебя только такие же сломанные души и стерильные стены, чувствовать что-то к другим — опасно и бессмысленно. Ты выживаешь, только если отвечаешь за себя. Только за себя.
Пауза, которую я выдержала, была долгой и намеренной. Мы смотрели друг на друга через полумрак кабинета.
— У тебя были те, за кого ты отвечал, — наконец сказала я. — Даже когда всё рухнуло. У меня… у меня отняли даже щенка. И представили из этого правильный, педагогический вывод. Поэтому, — я сделала небольшой, почти невидимый жест рукой, — пять месяцев в Новом Мире, даже без психотропов бы , не могли ничего изменить. Для меня, Ты, Кайл, Линн… вы были не люди. Вы были функциями. Решением задач. Удобным, страшным, красивым — неважно.
Я увидела, как в его глазах, этих выцветших от боли глазах, мелькнуло понимание. Не сочувствие. Понимание. Сэм видел теперь не капризную наследницу. Он видел продукт другой, не менее безжалостной лаборатории.
— Как? — спросила я вдруг, переходя с общего на конкретное. — Как Елизавета смогла заблокировать твой чип? Технически.
Сэм не удивился вопросу. Его ум, даже в состоянии истощения, мгновенно переключился на режим анализа.
— Она изменила протоколы на уровне ядра системы управления, — ответил он ровно. — Потребовались её полномочия, санкция Геана и команда специалистов. Они переписали базовый код, запретив любые внешние команды, причиняющие физическую боль или психический дистресс. Остались только функции мониторинга, ограничения передвижения и… санкции по её личному, биометрически верифицированному приказу. Который так и не был отдан. Это была не блокировка. Это была перепрошивка под новые, более лояльные правила.
Я кивнула, информация укладывалась в голове, холодная и точная.
— Я хочу того же, — заявила я. Не просила. Констатировала. — Для вас троих. Кайла, Линн, тебя. Полную перепрошивку протоколов с моим единоличным доступом. Без права передачи, наследования или делегирования. Это возможно?
Он замер, полностью. Даже его дыхание, казалось, остановилось. Это было не то решение, которого он ждал. Не прощение, не объявление войны, не сентиментальные клятвы. Это был сухой, административный, абсолютно конкретный шаг. Защита активов. Но по тем новым, неудобным правилам, которые только что родились в этой комнате — где активы были людьми со своей болью.
— Это… потребует времени, — наконец выдавил наконец Сэм. — И, возможно, помощи Арриона.
— Тогда начни с плана, — сказала я, поднимаясь. Тело было тяжелым, ватным, но разум — кристально ясным. — Завтра.
Я дошла до двери, положила ладонь на холодную поверхность сенсора.
— А сейчас я хочу спать, — произнесла я в пространство, не оборачиваясь.
Глава 29
Я не помню, как вышла из кабинета. Ноги несли сами, мимо смутных пятен стен и дверей, пока не упёрлись в знакомую деревянную панель — мою спальню. Дерево под пальцами было прохладным и живым, в отличие от онемевшей кожи.
Линн, как тень, возникла в коридоре. Она стояла, гото
вая к приказам, её опущенные глаза видели всё и ничего. На её лице не было ни вопроса, ни сочувствия. Только чистая, безотказная функция. Этот взгляд, пустой и в то же время всевидящий, резанул меня острее любого упрёка.
— Всё, Линн. Мне ничего не нужно, — сказала я, и голос прозвучал чужим, плоским, будто из испорченного аудиоинтерфейса. — Только… займи сегодня соседнюю комнату. Я хочу побыть одна.
Она молча поклонилась — точный, экономичный жест — и растворилась в полумраке, не оставив после себя ни звука, ни ощущения присутствия.
Я заперла дверь, и щелчок замка прозвучал невероятно громко в тишине. Прислонилась к прочной древесине спиной, закрыв глаза. В ушах стоял не звон, а тяжёлый, низкий гул, будто где-то далеко работал огромный, невидимый механизм. Не слова, а сама их плотность, их вес висели в воздухе. Пропасть между мальчиком, поправившим ирригационный дрон, и вещью на коленях в кабинете. Огненный взрыв в зелёной дымке. Чистый, испуганный голосок: «Сэм! Как будто кто-то воет снаружи!». Ответственность за три жизни, которую я на себя взвалила, сама того толком не понимая, как ребёнок, поднявший чужой меч.
Я стянула с себя платье — оно пахло чужим кабинетом, дымом камина и моим собственным, проступившим сквозь парфюм страхом. Сбросила бельё. Ткань, безжизненная и смятая, грудой упала на пол, и я наступила на неё босой ногой, пробираясь в ванную.