Испугавшись силы собственных ощущений и той пропасти, что разверзалась под ногами, я резко, почти грубо, одёрнула руку. Затем, чтобы скрыть дрожь в пальцах, я дёрнула его за подбородок, откинув голову в сторону. Это стало неожиданностью, Сэм едва удержал равновесие, и в его глазах мелькнула та самая, животная паника. И вот уже, как бы ища опоры и прощения, его губы прикоснулись к моим туфлям.
Что ж, вполне достаточный урок для нас обоих. Для него — что ласка госпожи может быть опаснее и двусмысленнее кнута. Для меня — что я сделала первый, пугающий шаг в новую реальность.
Несильно, но решительно оттолкнув его плечо ногой, я перешагнула через склонённую фигуру, чувствуя, как горит не только рука, но и всё тело.
—Завтрак в восемь. Накрой в саду, — бросила я через плечо ледяным, безразличным тоном, удаляясь в каюту и оставляя его в положении, которое он, без сомнения, считал своим единственно верным местом.
Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив меня наедине с гулким эхом собственного сердца. Я прислонилась спиной к холодной металлической поверхности, пытаясь отдышаться. До меня наконец дошло, с кристальной, режущей ясностью: я сбежала. Не просто улетела с Земли. Я сбежала от себя самой. И теперь мой надзиратель безмолвствовал. А я осталась наедине с той частью своей души, что всегда жила в виртуальных чертогах, но теперь требовала воплощения в плоти.
Самым пугающим в этом новом мире была не новая мораль, не рабство и даже не коварство капитана. Самым пугающим была я сама. И те тёмные, запретные ростки новой сущности, что пробивались сквозь трещины в фундаменте моего старого «я», подобно буйным, ядовитым и таким желанным цветам, что веками ждали своего часа под мёртвым асфальтом земных запретов.
Глава 5
В космосе сложно определять время суток, особенно после годового креосна, выдергивающего тебя из потока жизни одним рывком. Но наш корабль был сконструирован с изящной поправкой на психологию. В жилых помещениях — имитация окон, за которыми медленно менялось освещение, подчиняясь ритму Главной планеты, Энтара. Часы показывали семь утра, и искусственное солнце светило уже довольно ярко. Открыть глаза, не щурясь, было сложно. Я лежала, пытаясь поймать обрывки снов, но память выдавала лишь холодный ожог ледяных струй душа и горячее дыхание на своей ладони.
После вчерашнего алкоголя, усиленного лекарствами, голова была тяжелой, а во рту — пустыня. Но вставать было надо. Я не позволила себе валяться, подчиняясь похмелью и смятению. Прямиком направилась в ванную. Вода — мой единственный неизменный якорь. Контрастный душ, с ледяными иглами, прошивающими кожу, и почти обжигающими струями, возвращающими чувствительность. Я стояла, закрыв глаза, и ловила себя на мысли: я уже не считаю вдохи. Легкие сами нашли новый, непривычно медленный ритм. Надежда, слабая и робкая, шевельнулась внутри: а ведь мой организм, похоже, принимает эти изменения.
В мозгу отозвался легкий, почти вежливый импульс. Медицинский чип. Напоминание о таблетках. Он, как и всегда, был настроен на мои биоритмы и исправно выполнял свою работу. Вот только вчера он не выполнил свою главную, земную функцию. Он промолчал. Когда мои пальцы скользили по коже Сэма, когда его дыхание обжигало мне ладонь, когда по телу разлилось томление, противное и сладкое, — чип, страж моей земной добродетели, безмолвствовал.
Эта мысль ударила с новой силой, заставив схватиться за стенку душевой кабины. Я выросла в мире, где само понятие тела было опутано стальными тисками запретов. После Великой Техногенной Катастрофы, едва не отбросившей человечество в каменный век, новая земная религия — «Синтез Разума и Плоти» — провозгласила тело храмом. Не даром, а именно храмом — холодным, стерильным, открытым лишь для одной-единственной, благословенной цели: продолжения рода в рамках официального, одобренного государством и церковью брака.
Секс до брака был не просто грехом. Он был преступлением. Социальным самоубийством. Анафемой. Наш медицинский чип, вшиваемый при рождении, был не только лекарем, но и соглядатаем. Он регистрировал малейшие гормональные всплески, несанкционированное возбуждение, скачки давления и пульса, характерные для интимной близости. Любая попытка переступить порог «храма» без соответствующего разрешения в базе данных вызывала бы немедленный сигнал в Моральном Комитете. Последствия — от публичного порицания и аннулирования социального рейтинга до принудительной «терапии».
Телесный контакт сводился к минимуму.
Именно поэтому для моего поколения виртуальная реальность стала единственно возможной формой близости. Полное погружение в мир фантазий, где чип был бессилен. Где можно было чувствовать. Где можно было дышать полной грудью. Где можно было владеть и подчиняться. Моё увлечение БДСМ родилось именно там, в цифровых лабиринтах, где я была не Алисой Сомовой, законопослушной дизайнершей с чипом-надзирателем, а Госпожой, чьё слово — закон. Суслик был частью той, виртуальной жизни. Моим милым, застенчивым, таким податливым мальчиком, с которым мы вместе исследовали границы допустимого в мире, где не было никаких границ. Это была игра. Прекрасная, захватывающая, но игра. С безопасными словами. С возможностью в любой момент выйти из системы и оказаться в своей стерильной, безопасной квартире, где единственным напоминанием о страсти был сухой остаток возбуждения, которое приходилось глушить медитацией или транквилизаторами.