Не включая верхний свет, встала перед зеркальный стеной. Тусклая, синеватая подсветка выхватила из мрака отражение: бледное лицо с ввалившимися глазами, острые ключицы, на которых, казалось, можно было бы сыграть печальную мелодию. Следы слёз, давно высохшие, но оставившие на щеках лёгкую стянутость и соль на губах. Я смотрела на эту незнакомку, и она смотрела на меня с немым вопросом: "Разве ты справишься?"
Открыла кран душа. Сначала выкрутила регулятор до упора в красную зону. Мгновение ожидания, и потом — обжигающий водопад. Почти кипяток ударил по коже плеч, спины, головы. Я вздрогнула всем телом, но не отшатнулась. Стояла, зажмурившись, позволяя воде смывать невидимую грязь, въевшееся напряжение в плечах, ощущение чужих взглядов — Арриона, Ванга, даже призрачной Елизаветы. Позволяла струям выжигать изнутри холодный комок страха. Кожа быстро покраснела, заныла.
Потом, не давая себе опомниться, не открывая глаз, я крутанула регулятор до упора в другую сторону.
Контраст был сокрушительным. Ледяной водопад обрушился на голову и плечи, выбив из лёгких весь воздух одним резким, свистящим выдохом. Сердце, только что успокоившееся, заколотилось где-то в горле, бешеными ударами пытаясь выпрыгнуть наружу. Кожа, разогретая до парения, мгновенно покрылась мурашками, а потом загорелась миллионом ледяных игл — острых, безжалостных, вонзающихся в каждую пору. Я вжалась в угол кабины, скрестила руки на груди, стиснула зубы, но они уже начали выстукивать дикую, непроизвольную дрожь. Клац-клац-клац. Звук отдавался в черепе, заглушая на секунду тот низкий гул.
Я думала, что холод поможет. Заморозит мысли, чувства, этот комок живого, пульсирующего отчаяния под рёбрами. Но нет. Он лишь обострил всё до кричащей, невыносимой ясности. За каждой ледяной иглой, впивающейся в кожу, вставал образ. Сэм на коленях в кабинете, его спина, напряжённая под униформой. Кайл, с глазами загнанного, прекрасного зверя, умоляющего не отправлять его на растерзание. Анна Попова, Линн- юная, но почти исчезнувшая.
И я.
Я, которая всем им — и судья, и тюремщик, и последняя хлипкая надежда. Я, которая ещё вчера использовала людей как вещи.
Зубы стучали так, что, казалось, вот-вот расколится эмаль. Тело била мелкая, неконтролируемая дрожь, вытрясая из костей последние остатки тепла. В ушах уже звенело.
Хватит!
Я выключила воду и вывалилась из кабины, пошатываясь, хватая ртом холодный, влажный воздух. Натянула на мокрое, ледяное тело первый попавшийся халат. Ткань прилипла к коже неприятно, холодно, вбирая влагу. Я не вытерлась. Пусть так.
В спальне не зажигала свет. Доплелась до кровати, откинула тяжёлое одеяло и нырнула под него, натянув с головой. Темнота и тишина стали физическими, осязаемыми субстанциями. Они обволакивали, давили, но и успокаивали. Здесь, в этой тесной, тёплой пещере, пахнущей чистым бельём и моим собственным, чуть дрожащим дыханием, мир сжимался до размеров моего тела. До стука сердца, которое постепенно, нехотя успокаивалось, возвращаясь в грудную клетку. До мелкой, остаточной дрожи в мышцах, которую уже сменяла тяжелая, свинцовая, всепоглощающая усталость.
Мысли, наконец, начали расползаться, терять форму, превращаться в абстрактные пятна цвета и обрывки звука. Последнее, что проплыло в темноте перед самым погружением в небытие, было не образ, а простая, безрадостная констатация:
Я не Елизавета. Я никогда ей не буду. У меня нет её безумной гениальности, её титанической веры. Но мне теперь некуда девать этих троих. И эту планету, что дышит за окном чуждой, прекрасной жизнью. И себя, такую маленькую и испуганную посреди всего этого. Придётся как-то… дышать дальше. Просто дышать.
И я провалилась в сон, как в чёрную, бездонную, беззвучную воду, где не пели даже кристаллы.
Дверь закрылась за ней, и его тело, наконец, позволило себе то, что было недопустимо в присутствии хозяйки: оно согнулось пополам, как от внезапного, точного удара в солнечное сплетение. Воздух из лёгких вышел со стоном. Сэм упал на логти, силы, державшие его на протяжении всей исповеди, этой чудовищной операции по вскрытию собственной души, разом покинули ноги. Ладони вжались в плотный ворс ковра, пальцы судорожно вцепились в него, будто это была последняя связь с реальностью, ускользающей из-под ног.
Он только что совершил самоубийство. Не физическое. Это было бы милосерднее. Он совершил казнь того, что оставалось от Самуэля Рихарда. Добровольную казнь.