Он рассказал о Чанге, впустив её — хозяйку, наследницу системы, женщину с доступом к чипу— в ту самую, последнюю, священную комнату в своей душе. Ту, которую Ванг методично, с холодным наслаждением выжигал кислотой боли, а он сам потом, месяцами замуровывал кирпичами апатии, забвения, функциональности. Сэм показал Алисе самое уязвимое, самое незаживающее место. И сделал это по приказу, да… Но где-то, в самой глубине, под всеми наслоениями страха, сломленной воли и привычки к повиновению, прорвалось и его собственное желание. Желание, чтобы кто-то узнал. Чтобы кто-то помнил мальчика не как несчастный случай в отчёте, а как живого, любопытного ребёнка, который мечтал об Энклуде.
И теперь это едва ожившее «я» орало внутри Сэма в голой, животной, беспомощной панике. Что ты наделал? Она хозяйка! У неё есть доступ!
Она может приказать тебе забыть!
Она может приказать тебе ненавидеть его память!
Она может взять это воспоминание — единственное, что осталось чистым, — и превратить его в инструмент для новой, более изощрённой пытки! «Расскажи ещё раз, как он звал тебя. А теперь скажи, что ты был рад его смерти. Скажи, что хотел занять его место в семье».
Чип заставил бы повиноваться. И это стёрло бы Сэма в пыль, без остатка.
Его вырвало. Сухо, болезненно, без содержимого — в горле просто сжалось и выплюнуло воздух спазмом чистого, немого ужаса. Слёзы текли по лицу сами, без звука, без всхлипов, оставляя солёные, горячие дорожки на татуировке, капая на тёмную ткань униформы. Он дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке, хотя в кабинете было тепло.
Сэм боялся не наказания. Он привык к боли. Он боялся превращения последнего святого в кощунство. И того, что он сам, своим молчаливым согласием, желанием быть понятым, сделал это возможным.
Прошли минуты. Может, десятки минут. Дрожь понемногу стихла, сменившись ледяной, пустой тяжестью. Сэм был выпотрошен. Внутри осталась только влажная, тёмная пустота, в которой плавало одно ясное, холодное, неопровержимое знание: приказ есть приказ. Алиса сказала «завтра». Ей нужен план.
Он поднялся. Движения были не механическими — они были болезненными, медленными, как у очень старого, тяжело больного человека после долгого лежания. Каждый мускул ныл, каждый сустав скрипел. Шаги отдавались гулким эхом в пустоте грудной клетки, где больше не билось сердце, а лишь тикал холодный, точный механизм.
Сэм выполз из кабинета, опираясь на стену, добрел до служебного терминала, встроенного в панель у двери. Его пальцы на ощупь, по памяти, набрали длинный код доступа. Его мышление было похоже на работу повреждённого, перегруженного процессора, который, несмотря на сбой, упорно выполняет единственную оставшуюся в памяти программу: Связаться. Передать данные. Получить инструкции. Стабилизировать ситуацию для госпожи.
Экран ожил, отбрасывая синеватый отсвет на его мокрое, бледное лицо. Силуэт Арриона появился в поле голограммы через несколько секунд задержки.
Смотритель выглядел измотанным, его взгляд был рассеян, погружён в параллельные расчёты, отображавшиеся в полупрозрачных окнах перед ним. Он был у себя в лаборатории ф— за его спиной виднелись стеллажи с образцами и мерцающие схемы.
— Господин Аррион, — голос Сэма звучал хрипло, но с натянутой, официальной ровностью. — Простите за поздний звонок. Моя госпожа желает встретиться с вами завтра до полудня.
Аррион медленно перевёл фокус с данных на экран. Его глаза сузились, сканируя изображение.
— Что на этот раз хочет от меня твоя госпожа? — Его тон был сухим, но не враждебным. Усталым. — И… ты паршиво выглядишь, Сэм. Она что, издевается над тобой?
Вопрос прозвучал с той неловкой, грубоватой прямотой, на которую был способен только человек, до сих пор считавший себя другом и видящий друга в том, кто стоял по ту сторону экрана.
Сэм слегка пошатнулся, еле уловимо, но этого было достаточно. Голос его дрожал от глубочайшего напряжения, которое уже не мог скрыть.
— Госпожа Алиса желает получить отчёт о текущем состоянии проекта «Ковчег» и оценку возможности его адаптации и внедрения в локальные системы Эклунда.
Аррион нахмурился, отодвигая в сторону плавающие голограммы данных.
— Она действительно этого хочет? Или это новая игра в правительницу? Что случилось, Сэм? Твоя биометрия,
я вижу через служебный канал… она ужасна. Что происходит в том доме?
— Госпожа изучает архивы и личные записи госпожи Елизаветы, — продолжил Сэм, игнорируя вторую часть вопроса, будто не слыша её. — Она является наследницей имущества и… трудов.