— Кайл, — произнёс он тихим и безжизненным голосом, каким-то образом перекрывая поток слов. — Замолчи. И ложись спать. Это приказ.
Кайл замер на середине шага, рот приоткрылся. Он посмотрел на Сэма, и в его золотых глазах мелькнуло сначала возмущение, потом страх, потом… странное облегчение. Приказ снимал с него бремя выбора, бремя паники. Он был ясен, прост и неоспорим. Коротко кивнув, резко, и, не говоря больше ни слова, Кайл повалился на свою койку, отвернувшись к стене.
Сэм тоже лёг. Вытянулся на спине, уставившись в потолок, где причудливые тени от внешнего освещения складывались в бессмысленные узоры. Он сознательно, с усилием воли, начал отключать участки своего восприятия. Сначала слух — шум в ушах стал громче, заглушая дыхание Кайла. Потом тактильные ощущения — тяжёлое, ватное безразличие поползло по конечностям. Потом, наконец, мысли. Он сосредоточился на ритме собственного дыхания, механическом, ровном.
И погрузился не в сон, а в некое подобие системного анабиоза, где не было ни прошлого, ни будущего, только тихий, тёмный вакуум.
Но даже там его нашёл кошмар.
Ему снился Ванг. Не такой, каким он был сейчас — холодный, расчётливый правитель. А таким, каким он явился к нему после гибели корабля: с лицом, искажённым не просто ненавистью, а и первобытным, невыносимым горем, которое искало выхода. Во сне Ванг стоял на склоне, среди обломков, покрытых странными, светящимися мхами Эклунда. Он методично, как мясник, разворачивал обугленные тела, ища что-то. И находил. Каждый раз. Находил его, Сэма, живого, с огромной, зияющей раной на груди, из которой сочилось не кровь, а серебристо-зелёный свет местных лиан. Ванг смотрел на него с таким презрением, как смотрят на тварь ползающую под ногами. Не говоря ни слова, он взял обломок обшивки, острый и икареженный, и начал методично, с хрустом, ковырять рану. Не чтобы убить. Чтобы причинить невыносимую, нескончаемую боль. Чтобы заставить свет внутри потухнуть, захлебнуться чернотой.
Сэм проснулся от собственного крика. Резкий, сдавленный звук вырвался из его горла, и он сел на кровати, обхватив голову руками, грудь вздымалась. Сердце колотилось, как бешеное. Сон. Это всего лишь сон. Смешение памяти, страха и боли.
Но крик повторился. Уже наяву. Не его. Женский, полный беззвучного ужаса, пронзительный. Из-за стены. Из спальни Алисы.
В следующий миг он и Кайл уже были в коридоре, столкнувшись в дверях. Кайл был бледен, глаза выпучены. Сэм, не думая, толкнул дверь в спальню хозяйки — она не была заперта.
Комната была в полумраке. На полу, у кровати, сидела Алиса, сгорбившись, её плечи тряслись. Линн уже была тут — она стояла в двух шагах, беспомощно и тихо, просто наблюдая, как её госпожа плачет, не зная, какую функцию выполнить: утешить или исчезнуть.
Сэм застыл на пороге. Кайл замер за его спиной.
Алиса подняла голову. Её лицо было залито слезами, волосы прилипли ко лбу и щекам. Она смотрела на них, но взгляд был стеклянным, невидящим, ещё пойманным в паутину сна.
— Уходите, — её голос был хриплым, разбитым, едва слышным. Не приказ. Слабая, усталая просьба, полная такого отчаяния, что у Сэма сжалось внутри всё, что ещё могло сжиматься. — Пожалуйста. Все. Уйдите.
Кайл метнул на Сэма испуганный, растерянный взгляд. Что делать? Ослушаться просьбы? Приказа? И оставить её одну?
Сэм видел этот конфликт в его глазах. Он и сам испытывал его. В его голове чётко, по старой, выжженной схеме, сработало: кризис → стабилизация госпожи → устранение помех. Линн была помехой. Кайл — помехой. Он сам… он был инструментом, но сейчас, в этом состоянии, тоже мог быть помехой. Он кивнул Кайлу, коротко, безоговорочно — уходи.
Кайл, увидев этот безжизненный, но абсолютно уверенный взгляд, отступил в коридор, растворившись в темноте. Линн бесшумно скользнула следом.
Сэм же сделал несколько шагов вперёд, чувствуя нарастающие болевые импульсы чипа. За эти дни на Энклуде, постоянные наказания за не подчинение приказам, стали практически привычными.
— Сэм…
Его имя, сорвавшееся с её губ тихо, едва ли не шёпотом, остановило его в нескольких шагах. Она не смотрела на него, уткнувшись лицом в колени, обхватив их руками.
—Да госпожа. Вы в безопасности, всё хорошо.
— Останься. Просто… побудь.
Это не был приказ хозяйки. Это даже не была просьба женщины, которая знает свою власть. Это был крик о помощи одного одинокого, напуганного до смерти человека к другому, затерявшемуся в той же самой, непроглядной тьме. В нём не было силы. Была только голая, неприкрытая нужда.
Сэм замер, почувствовав, как внутри всё сжимается в противоречивый, болезненный комок. Долг, инстинкт, протоколы — всё велело подчиниться. Его собственный страх, его истощение, его только что пережитый кошмар шептали: «Убеги. Закрой дверь. Она опасна. Она хозяйка. Она видела твою душу». Но что-то ещё, крошечное, придавленное тоннами боли, забытое под слоями функциональности, дрогнуло. Что-то, что когда-то откликалось на плач ребёнка. Что-то, что понимало этот тон без всяких чипов.