Сэм не подошёл близко. Опустился на пол у двери, прислонившись спиной к стене, в нескольких шагах от неё. Принял позу часового. Или, может быть, просто человека, который слишком устал, чтобы стоять.
—Я рядом госпожа. Ложитесь в постель, не о чем не волнуйтесь.
—Алиса... Меня зовут Алиса, —прошептала она в темноту.
Сэм не спорил, на всё на это просто не было сил.
Он кивнул, словно это кто то мог увидеть. Тяжесть целого мира накатывала неотвратимо. Чип наконец успокоился.
Сэм сидел, глядя перед собой, и слушал, как дыхание Алисы постепенно выравнивается, как сменяются тихие всхлипы на ровные, глубокие вздохи. Он не двигался. Не говорил. Выполняя самую странную и самую человечную из возможных команд: побудь.
Сэм не спал. Он сидел у стены, бодрствуя, охраняя её сон от кошмаров. И охраняя ту тихую, тёмную комнату в собственной душе, дверь в которую он сегодня открыл, от новых посетителей. Пока за окном Эклунд медленно поворачивался к своему причудливому, окрашенному в два спутника рассвету.
Глава 30
Я проснулась раньше, чем обычно. Не от звука, а от чувства, что я не одна. Тишина в комнате была густой, но не пустой — в ней было присутствие. Дыхание.
Я лежала неподвижно, слушая эту тишину, и понимала, что никогда раньше не просыпалась в такой полной ясности сознания. Не было тумана от лекарств Ванга, не было тяжёлого похмелья от собственных слёз — только холодная, почти болезненная отчётливость.
Свет только-только начинал пробиваться сквозь высокое окно моей спальни на Эклунде. Не солнце — светило этой планеты ещё не поднялось над горизонтом, — а какой-то призрачный, фосфоресцирующий рассвет, окрашивавший комнату в оттенки синего и фиолетового. Воздух был прохладным, пахнул чем-то чужим — не пылью, не озоном, а чем-то глубоким и древним, как дыхание самой планеты.
Я медленно повернула голову на подушке.
И увидела его.
Сэм сидел на полу, прислонившись к стене прямо напротив моей кровати. Не на стуле, не в кресле — на голом каменном полу. Его спина была прямой, голова слегка склонена на грудь. Он спал. Или, скорее, его тело на какое-то время отключилось от непосильного бодрствования.
Задержала дыхание, боясь пошевелиться, боясь разбудить его. Впервые я могла просто смотреть на него, не будучи вынужденной что-то говорить, что-то приказывать, что-то доказывать.
В этом синем, призрачном свете он казался высеченным из тёмного камня. Его черты — всегда такие сдержанные, такие контролируемые — сейчас были расслаблены. Но не мягко. Скорее, опустошённо. Тени под сомкнутыми веками были глубокими, почти синими. Линии от носа ко рту — чёткими и резкими, как трещины на высохшей земле. Он выглядел старше своих лет. И бесконечно уставшим.
Мой взгляд медленно скользил по нему, как бы заново знакомясь.
Лысая голова. Я помнила, как впервые увидела её на корабле, как тогда это казалось мне странным и чужим. Знак позора, клеймо, стирание индивидуальности. Сейчас, в этом свете, форма его черепа казалась мне идеальной — чёткой, сильной, интеллектуальной.
Татуировка.
Она начиналась от макушки и спускалась вниз, покрывая половину лица, шею, уходила под простую тёмную рубашку, которую он не снял. В полумраке я не могла разобрать все её линии, но видела достаточно: сложная сеть, похожая на микросхему, на карту нейронных связей, на что-то одновременно технологичное и органичное. На Энтаре, в ярком свете, она казалась мне знаком собственности — таким же, как ошейник на собаке. Здесь, сейчас, она выглядела иначе. Как шрамы. Как следы битвы, которую он проиграл, но выжил. Как топография его личной Голгофы.
Он дышал тихо, почти неслышно. Грудь поднималась и опускалась ровно, но с какой-то едва уловимой напряжённостью, будто даже во сне его тело помнило, что должно быть настороже.
Я вспомнила его рассказ.
Мальчик на Заире, который в шесть лет чинил ирригационные дроны. Подросток, кормивший четырёх младших детей. Учёный, чей ум поразил Елизавету Сомову. Со-архитектор Эклунда. Человек, который нашёл семью и потерял её. Которого обвинили в убийстве, которого сломали, которого пытали.
И который всё ещё был здесь. Он организовал наш побег. И аот сейчас сидел на холодном полу у моей кровати, потому что... почему?