— Что вы еще хотите узнать, госпожа?
Именно этого я и ждала. И одновременно боялась. Потому что теперь, после этой ночи, после его немого присутствия и этого короткого, страшного ответа, мой следующий вопрос был уже другим. Он родился не из любопытства, а из того самого прозрения, что пришло в тишине рассвета.
Я сделала глубокий вдох, собираясь с духом, и почувствовала, как дрожь в моих руках утихает, сменяясь холодной решимостью.
Крошечная пауза.
— При Елизавете... — начала я, и голос дрогнул. Я собралась, попыталась снова. — При Елизавете. Все эти годы, после... после того как она тебя выкупила. Ты ведь не был для неё рабом. Не в том смысле, в каком...
Я не могла договорить. Не могла сказать «в каком ты сейчас для меня».
Сэм смотрел прямо, как приказали, и его лицо оставалось непроницаемым. Но в глубине глаз клубилась буря. Как будто мой вопрос коснулся чего-то очень далёкого и очень болезненного.
— У госпожи Елизаветы, — произнёс он наконец, и его голос был ровным, но каким-то... отдалённым, — был уникальный взгляд на мир. Она видела функции, потенциал, возможности. Статус был для неё... вторичен. Я был для неё стратегическим активом. Учёным. Коллегой. — Он сделал небольшую паузу. — Другом.
Последнее слово Сэм сказал тише, как будто проверяя, можно ли его использовать.
— И Аррион? — не унималась я. — Коллеги? Они тоже...
— Господин Аррион, — он почти улыбнулся, но это было не улыбкой, а лишь лёгким движением мышц вокруг рта, — никогда не обращал внимания на формальности. Для него я всегда был Сэмом. Даже после... всего. Он пытался. — Голос Сэма дрогнул, впервые за весь разговор. — Он до сих пор пытается. Не понимая, что это уже... небезопасно. И для него тоже.
«Небезопасно». Потому что Ванг следит. Потому что любое проявление человечности к рабу может быть использовано против того, кто его проявляет?
— А как... как вы жили? — спросила я, и мой вопрос прозвучал по-детски просто. Но мне было нужно знать. Нужно было понять, какая жизнь была у него до того, как я ворвалась в неё со своим страхом и жестокостью. — Ты мог... работать? Исследовать? Быть... собой?
Сэм смотрел на меня долго, как будто взвешивая, сколько правды можно выдать. Или, скорее, как будто пытаясь вспомнить.
— У меня были апартаменты в научном комплексе, — сказал он наконец. — И свои покои в доме Вануату. — Он перевёл взгляд на окно, где свет продолжал усиливаться. — Я работал. Много. Иногда сутками. Иногда госпожа ругалась, говорила, что я сгорю как свеча, если меня не контролировать и увозила ...домой, где ждал Чанг. Мальчик... он любил собирать макеты будующих городов Энклуда. Задавал вопросы. Много вопросов.
Сэм замолчал. Его лицо на мгновение стало другим — не мягче. Ожили воспоминания, разглаживая маску бесстрастия. Потом тень вернулась. Тень потери.
— Это была жизнь, — тихо закончил он. — Несвободная. Но... жизнь.
Я слушала, и каждое слово падало в тишину комнаты, как камень в воду, оставляя круги на поверхности моей души. У него была жизнь и семья. Неполная, ограниченная, травмированная — но жизнь. С работой, с коллегами, с мальчиком, которого он любил. А потом пришла я и превратила его в инструмент для своих психологических игр. В вещь для самоутверждения.
Стыд был таким острым, что я физически почувствовала боль в груди.
— Я не могу, — выдохнула я, и слёзы снова подступили к глазам, но на этот раз не от страха или жалости к себе. От чего-то гораздо более глубокого. — Сэм, я не могу больше.
Он насторожился, его тело напряглось, готовое к любому приказу, любой перемене.
— Что прикажете, госпожа?
Это «госпожа» резануло, как нож.
— Не называй меня так, — прошептала я. — Пожалуйста.
Он замер, сбитый с толку. Я видела как напряглись мышцы его плеч. С момента прилёта на Энклуд моё нестабильное состояние приносило постоянные страдания этому человеку. И вот опять . Вчера я заставила исповедаться, обнажить душу, но разве вызвала хоть крупицу доверия? Сэм был натянут как струна, которая вот вот лопнет, его внешний вид говорил сам за себя.
— Прости, это выглядит со стороны вновь очень странно. — выдохнула я. Слова казались жалкими, пустыми ракушками, выброшенными на берег огромного моря его боли. — Я была… — Я искала, но не находила слов, способных вместить весь ужас того, что я творила. Жестокость? Игра в божество? Садизм испуганного ребёнка? — …отвратительной. Сэм, прости. Я не могу это объяснить. Не могу оправдать.