— Формально, по документам, Эклунд имеет автономную юрисдикцию, дарованную Елизавете как первооткрывателю, — голос Арриона приобрёл лекторские, сухие интонации. — Фактически же… все его системы, включая самое главное — управление чипами и правосудием, — жёстко завязаны на центральное ядро «Генезис». Если выражаться грубо, Эклунд — это мощный, продвинутый компьютер. Его можно отключить от общей сети. Но внутри него всё равно будет работать чужая, вшитая на аппаратном уровне операционная система. «Ковчег» — это код новой, независимой ОС. Но чтобы её установить, нужно сделать немыслимое: выключить компьютер, стереть старую систему до основания и надеяться, что новая загрузится, не приведя к полному коллапсу всего жизнеобеспечения. Риск высок. — Аррион выключил голограмму резким движением, и свет лиан снова стал доминировать. — И это, повторюсь, только техническая сторона апокалипсиса. Есть сторона человеческая. Или, если угодно, — гуманная.
Теперь он смотрел на меня прямо, безжалостно, не давая спрятаться за иллюзии.
— Эклунд сейчас населяет чуть больше миллиона человек. Лучшие умы, специалисты высочайшего класса, добровольные изгнанники, верные идее Елизаветы. Люди, которые поверили в «Ковчег». Но также здесь, в специальных поселениях и на рабочих объектах, содержится около трехста тысяч осуждённых. Из них девяносто процентов — пожизненные сроки. Основная масса — ваша собственность, перешедшая по наследству. Вы готовы брать на себя ответственность не за абстрактные «активы» в отчёте, а за живых людей? Каждый из них — это своя история падения, своя боль, свой грех или чудовищная несправедливость. Система видит в них только функции и потенциальные угрозы. Чтобы увидеть в каждом человека, не хватит и жизни. У вас есть на это силы? Или это просто порыв, который разобьётся о первую же реальную проблему?
Его слова падали между нами, тяжёлые и неумолимые, как камни. Он не пытался меня запугать ради удовольствия. Аррион ставил передо мной диагноз. Проводил чёткую, безрадостную, но честную границу между романтичным «я остаюсь» и титанической, ежедневной работой по строению этого мира.
Я не ответила сразу. Отвела взгляд к своим рукам, лежащим на холодном камне стола. На костяшках пальцев выступили белые пятна от напряжения. Страх, холодный и липкий, снова пополз по спине. Он был прав. Легко было сказать «я остаюсь» в кабинете, на эмоциях после исповеди Сэма. Гораздо, неизмеримо труднее было осознать весь чудовищный масштаб этого решения. Я не просто брала на себя управление планетой. Я брала на себя груз более миллиона человек. Ответственность за жизни трёх конкретных людей, которые уже стали для меня чем-то большим, чем функция. И объявляла тихую войну самой могущественной системе в известной мне галактике.
Но затем я подняла голову. В моих глазах, я знала, не было прежней истерики или наивной, юношеской решимости. Не было и безумной отваги Елизаветы. Был холодный, выстраданный, почти отчаянный расчёт выжившего, который понял, что отступать некуда.
— Я не Елизавета, Аррион, — сказала я тихо, но так, чтобы каждое слово было слышно. — У меня нет её гения. Нет её дерзости, её слепой, почти маниакальной веры в лучшее в людях. И уж точно нет её способности разбирать молекулы на части ради забавы.
Я сделала паузу, давая ему вникнуть.
— Но у меня есть её наследство. И её люди. Сэм. И я не могу отдать это Вангу. Не после того, что я узнала. Не после того, что я увидела в его глазах, когда он рассказывал о Чанге. И не после того… что я сама сделала, будучи марионеткой в руках системы. — Голос дрогнул на последних словах, но я заставила себя продолжать. — Я не прошу вас помочь мне установить «Ковчег» завтра. Я не жду чуда. Я прошу вас научить меня. Объяснить, с чего можно начать. Как изучать этот «компьютер», не выключая его. Как отключать его от сети по частям, не убивая пациента. И как… — я сглотнула, — как хотя бы попытаться увидеть в этих ста тысячах не активы, а потенциальных… не знаю, союзников? Или просто людей, которым тоже больно. Или хотя бы не дать системе сломать ещё троих прямо у меня на глазах. Сэма. Кайла. Линн. С этого можно начать?
Аррион долго, очень долго смотрел на меня. Его взгляд был похож на сканер, считывающий не только слова, но и то, что скрыто за ними: мелкую дрожь в пальцах, тень животного страха в глубине глаз, сухую горечь на губах. Но также — тот самый, только что отлитый из боли и стыда, стальной стержень воли, который уже нельзя было согнуть, можно только сломать.
Тишина затянулась. Где-то в глубине сада упал перезрелый плод, издав глухой шлепок.