Мозг, наконец очищенный от химического тумана, работал с пугающей, бешеной скоростью, анализируя, сопоставляя, строя и тут же руша хрупкие планы. И требовал топлива. Живот отозвался на мысли о еде глухим, настойчивым урчанием, напоминающим, что последний раз я ела утром, да и то почти ничего.
Я вышла в коридор. Резиденция Елизаветы, огромная и тихая, погружалась в вечерние сумерки. Стены из местного тёмного дерева и светящегося минерала впитывали звук, создавая ощущение подводного грота. Я не пошла в главную столовую — стерильную, парадную, с синтезаторами высокой кухни. Меня потянуло туда, откуда днём слышались живые звуки и пахло чем-то настоящим. На «рабочую» кухню.
Дверь в подсобное помещение была приоткрыта. Из щели лился тёплый, золотистый свет и плыл тот самый, дразнящий запах — что-то пряное, с дымком, с ноткой незнакомых, но невероятно аппетитных трав. Я замерла на пороге, чувствуя себя вуайеристом, подсматривающим за чужим, украденным счастьем.
За простым полированным столом из светлого местного дерева сидели Кайл и Линн. Перед ними стояли не белые стерильные тарелки, а глубокие керамические миски терракотового цвета, из которых поднимался лёгкий пар. Кайл, откинувшись на спинку стула, что-то рассказывал тихим, оживлённым голосом, размахивая рукой. Его красивое лицо, обычно являвшее собой маску идеальной, сладкой покорности, было оживлённым, почти человеческим. Линн, склонившись над своей миской, не ела, а слушала. Её поза была менее скованной, а на лице, освещённом мягким светом встроенного в потолок светильника, читалась не привычная пустота, а слабая, усталая тень внимания. Но самым шокирующим, самым невозможным был предмет, стоявший между ними на столе: прозрачная вращающаяся карусель с приправами. Этот простой, бытовой жест — поставить приправы на середину стола — был немым свидетельством возникшего, стихийного микросообщества. Маленького островка почти-нормальности в море абсурда и ужаса.
Они увидели меня одновременно.
Эффект был сокрушительным, словно по хрупкой акварели провели шпателем.
Линн вскочила так резко, что её стул с оглушительным грохотом опрокинулся на каменный пол. Она не стала его поднимать. Вместо этого, с лицом, искажённым чистым, животным ужасом, она бросилась вперед и упала на колени прямо передо мной, вжав лоб в холодный камень. Её тонкое тело содрогалось.
— Госпожа! Простите! Мы… мы не думали… мы не ждали… — её голос, обычно безразличный и монотонный, был пронзительным, полным настоящих, горловых слёз.
Кайл поднялся чуть медленнее, но его движения были отточены «Вертином» до автоматизма. Он встал в безупречную стойку «смирно», руки по швам, голова опущена в полупоклоне, взгляд устремлён в точку в районе моего живота. Но по едва заметному, нервному подрагиванию мышцы на его идеально гладкой щеке я поняла — он тоже в панике. Панике от нарушения негласного, но железного правила.
— Наша вина непростительна, госпожа, — произнёс Кайл, и его бархатный, поставленный голос звучал глухо, без привычных сладких обертонов. — Мы позволили себе расслабиться и забыли о первейшей обязанности. Ваш ужин ждёт вас в столовой на втором уровне. Позвольте мне проводить вас и подать его должным образом.
Я стояла в дверном проёме, ощущая, как ледяная волна стыда накатывает изнутри, смывая все остальные чувства. Снова всё разрушила. Своим присутствием. Своим наивным желанием просто поесть. Я превратила их редкую, выстраданную минуту почти-человеческого общения в сцену унизительного спектакля.
— Встань, Линн, — тихо сказала я, но она лишь сильнее прижалась лбом к полу, её плечи тряслись мелкой дрожью. — Пожалуйста, встань. Ничего страшного.
Это была неправда. Для них это была катастрофа. Нарушение порядка, за которое в их мире следовало жестокое наказание. Мои мягкие слова были для них лишь предвестием бури.
— Я смертельно устала, — в моём голосе неожиданно для меня самой прозвучала хриплая, настоящая, изнуряющая тяжесть. — И чертовски голодна. Никуда не хочу идти в какую-то столовую. Не хочу никакого «специального ужина для госпожи». — Я сделала шаг вперёд, к столу, и глубоко вдохнула воздух, наполненный тем самым дразнящим, простым ароматом. — Мне нравится запах ЭТОГО. Вот этого, что в ваших мисках. Пахнет… волшебно.
Кайл и Линн (которая наконец подняла с пола испуганное, залитое слезами лицо) переглянулись. В их глазах читалось полное, абсолютное непонимание, граничащее с ужасом. Их госпожа отказывалась от положенного ей шика? Хотела их простую еду? Это была не милость. Это была новая, непонятная и оттого ещё более страшная игра. А игры господ не всегда заканчивались для рабов приятно.