В этот момент в дверь кухни вошёл Сэм.
Он выглядел немного заспанным, на лице — остатки той хрупкой, невыносимой незащищённости, что я видела в его комнате. Оценив ситуацию мгновенно, одним взглядом: Линн на коленях, Кайл по стойке «смирно», я, стоящая посреди комнаты с лицом, выражающим отчаяние, голод и полную беспомощность, сделал шаг внутрь комнаты. Я увидела, как в его глазах, ещё туманных от сна, мелькнула быстрая, сложная цепочка: понимание, знакомая усталая горечь, а затем — мгновенное, автоматическое принятие. Он молча, без малейших колебаний, присоединился к Кайлу, заняв такую же формальную, подчинённую позу у стены. Его присутствие, его молчаливое, немедленное согласие с этим «порядком» вещей, стали последним гвоздем в крышку гроба моих наивных надежд на простой, человеческий ужин. Но парадоксальным образом это же и немного успокоило хаос. Появилась известная переменная, высший в их негласной иерархии. Кайл бросил на Сэма быстрый, почти незаметный взгляд, и в его позе появилась тень не столько страха, сколько привычного, почти рефлекторного подчинения: сейчас главный — он.
Воспользовавшись этой микро-паузой, я, почти на автомате, взяла с открытой полки пустую такую же терракотовую миску и подошла к плите. Там стояла гладкая керамическая сфера с голографическим интерфейсом, показывающим температуру и состав блюда — тушёное мясо местной фауны с корнеплодами и ароматными травами. Я наложила себе порцию, движения были резкими, нервными, еда падала в миску с неэстетичным шлепком.
Потом развернувшись, с глухим стуком поставила миску на стол, на соседнее место, где сидел Кайл.
— Садитесь. Все. Поедим. Вместе.
Тишина повисла густая, тягучая, как смола. Они не двинулись с места. Линн снова опустила глаза, Кайл напрягся ещё сильнее, будто готовясь к удару. Сэм смотрел на меня из своей тени у стены, и в его взгляде я прочла не отказ, а безмолвный, но ясный вопрос: «Ты уверена? Ты понимаешь, что делаешь? Ты знаешь правила этой игры?»
— Это приказ? — наконец тихо, но очень чётко, будто отрезая, спросил он. В его голосе не было вызова. Была лишь отчаянная потребность в ясности. В чётких границах, внутри которых можно было существовать, не сходя с ума от двусмысленности. Для них это могло быть только приказом. Свободного выбора, простого человеческого «давай посидим вместе» в их вселенной не существовало. Эта попытка была для них насилием. Изощрённым, непонятным и оттого ещё более мучительным.
Меня накрыло. Всё — усталость, стыд, разочарование в себе, страх перед завтрашним днём, этот вечный, непробиваемый барьер из покорности между нами — всё это сомкнулось в тугой, горячий, болезненный узел где-то в основании горла.
— ДА! — вырвалось у меня, и голос сорвался на крик, резкий и неприятный даже для моих собственных ушей. Я тут же закусила губу, но было позно. Эмоции прорвались. — Да, чёрт возьми, это приказ! Сядьте и ешьте! Все! И ты, Сэм, ты должен есть!
Моё «психанувшее» распоряжение, парадоксальным образом, сработало. Границы прояснились. Приказ — пусть странный, пусть эмоциональный, но приказ — это было понятно. Это была знакомая территория. Кайл первым, с той же изящной, отработанной покорностью, что и в минуты страсти, склонил голову.
— Как прикажете, госпожа.
Он подошёл, поправил свой стул и сел на прежнее место, отодвинув свою остывшую миску. Линн, всё ещё дрожа, поднялась с колен, поставила на место свой стул и опустилась на самый его край, буквально на кончике, готовая в любой момент соскочить. Сэм сел последним, с той же усталой, почти невидной покорностью, что и в кабинете, заняв место рядом с Линн. Он не смотрел ни на кого.
В моей миске дымилась еда. В их мисках она уже остывала, жир застывал неприглядной плёнкой. Никто не двигался. Они ждали, когда я начну. Атмосфера за столом была настолько густой от напряжения, неловкости и немого, всепроникающего страха, что есть в ней было физически невозможно. Каждый звук — скрежет моей ложки по керамике, их тихое, контролируемое дыхание — отдавался в звенящей тишине грохотом. Запах еды, ещё недавно такой аппетитный, теперь казался приторным и тошнотворным.
Я съела три ложки. Еда была невероятно вкусной — сытной, ароматной, настоящей. Но она стояла в горле неперевариваемым комом. Глядя на их опущенные головы, на безупречно прямые, будто выточенные из дерева спины Кайла и Сэма, на сжавшуюся в комок, почти невидимую Линн, понимала: это не ужин. Это очередная, изощрённая форма служения. Мучительное, потому что необходимо было притворяется чем-то иным. Я пыталась быть человеком, а стала надсмотрщиком, устраивающим театр абсурда.