Не выдержав, я отодвинула свою миску тихим, но в этой могильной тишине оглушительным скрежетом.
— Ладно, — мой голос был плоским, опустошённым, в котором не осталось ничего, кроме усталости. — Всё.
Я встала. Они тут же замерли, как один организм, в ожидании нового приказа или, что более вероятно в их картине мира, наказания за эту нелепую, мучительную сцену.
— Приказываю вам закончить ужин, — произнесла я формально, без эмоций, вкладывая в слова весь холод системности, который они так хорошо понимали. — Всем. Доесть всё. И, Сэм, — я посмотрела прямо на него, и он поднял на меня пустой, готовый к приказу взгляд, — я жду тебя через двадцать минут в кабинете?
— Как прикажете, госпожа, — ответил он тихо, без интонаций.
Я не стала ждать ответа от других. Развернулась и вышла из кухни, оставив их в тишине, нарушаемой теперь, наверное, только звуком их ложек, скребущих по керамике, и коллективным, беззвучным вздохом — не облегчения, а возвращения в знакомый, пусть и жестокий, но предсказуемый порядок вещей. Порядок, в котором я была госпожой, а они — собственностью. И всё было на своих местах.
В кабинете, в единственном месте, которое сейчас могло служить убежищем, я выдохнула. Комната, пропитанная духом Елизаветы, с её диковинными артефактами, массивным столом и видом на дикий пейзаж Эклунда была сейчас островком надёжности. Я закрыла дверь, прошла к своему креслу и уткнулась лицом в ладони. Чувства, которые сдерживала, вырвались наружу — не рыдания, а мелкая, нервная дрожь по всему телу, словно каждая клетка вибрировала от стыда и беспомощности.
Они боятся, — пронеслось в голове, холодной и ясной мыслью. Боятся этой игры в равенство, потому что за ней всегда, всегда следует расплата. Они знают правила этого ада. А я нет. И моё незнание, мои наивные попытки стать «нормальной» для них страшнее всего.
Прошло время. Дрожь утихла, сменившись ледяным, тяжёлым спокойствием. Я подняла голову, уставившись в темноту за огромным окном. Эклундская ночь была не чёрной, а густо-фиолетовой, усыпанной чужими, яркими созвездиями. Где-то там, за миллиарды километров, на сияющем, жестоком Энтаре, Ванг Вануату строил свои планы, уверенный в победе. А здесь, я не могла заставить трёх людей просто поужинать со мной.
Ровно через двадцать минут, в дверь постучали.
— Войди.
Дверь открылась беззвучно, и на пороге возник Сэм. В его руках был небольшой овальный поднос из тёмного, отполированного дерева. На нём стояла высокая чашка из тонкого, почти чёрного фарфора с едва заметным серебряным орнаментом по ободку — от неё струился знакомый, горьковато-обволакивающий аромат настоящего кофе, редчайший деликатес на Земле. Рядом, на крошечной тарелке из той же чёрной керамики, лежал идеальный квадратик тёмного, глянцевого десерта, посыпанный золотой пыльцой какого-то цветка. Моё любимое лакомство. .
Я молча наблюдала, как Сэм входит, пересекает комнату и ставит поднос на низкий столик рядом с моим креслом. Его движения были точными, лишёнными какой-либо театральности или желания угодить. Он не смотрел на меня. Всё его внимание было сосредоточено на задаче: поставить чашку так, чтобы ручка была повёрнута ко мне под правильным углом, положить десертную ложечку, убедиться, что шёлковая салфетка лежит ровно. Это был ритуал. Возможно, единственная форма заботы, которую он мог себе позволить, единственный понятный ему язык — язык безупречного обслуживания.
И когда задача была выполнена, Сэм сделал едва заметный шаг назад, к стене. Его тело, выдрессированное месяцами ада, начало выполнять следующую, укоренённую в мысшечной памяти программу: отступить к периметру, опуститься на колени, замереть в ожидании следующего приказа.
«Нет», — пронеслось у меня в голове, остро и ясно. Не снова. Не здесь.
— Сядь, пожалуйста, — прозвучал мой голос тихо , но твёрдо. Я указала на небольшой кожаный диван тёмно-бордового цвета, стоящий напротив кресла у камина. — На диван. Поговорим.
Его взгляд на мгновение метнулся от стены к дивану, затем обратно ко мне. В его прозрачно-серых, невероятно умных глазах читалась не столько растерянность, сколько быстрый, почти невидимый пересчёт алгоритмов. «Приказ? Просьба? Проверка? Ловушка?». Но чип, его вечный надсмотрщик, молчал. Он позволил ему принять решение. Это молчание, непривычное, должно было быть для него оглушительным.
Сэм медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление воздуха, пересёк комнату и сел на самый край дивана. Его спина оставалась идеально прямой, руки лежали на коленях ладонями вверх. Он был похож на высокопоставленного пленного на допросе, а не на человека в приватной беседе.