Я отпила глоток кофе. Насыщенный, глубокий, с лёгкой дымной ноткой вкус разлился по нёбу, на секунду отвлекая от внутренней горечи. Это был не синтетический суррогат, а настоящее богатство для меня.
— Пока ты спал, я встречалась с Аррионом, — начала, глядя не на него, а на тёмную, почти чёрную жидкость в чашке. — Мы говорили долго. О наследии Елизаветы. О том, что она пыталась здесь построить. О её видении. О «Ковчеге».
При этом слове — «Ковчег» — веки Сэма дрогнули. Едва заметно, почти неуловимо. Но я поймала этот микро-тремор. Для него это было не просто название проекта или чертежи. Это была вера. Мечта. Причина, по которой он когда-то дышал полной грудью, ради которой работал до изнеможения. Святое-святых его прежней жизни.
— Мы решили попробовать возобновить работу, — продолжила я, заставляя себя говорить медленно, чётко. — Тихо. Скрыто. Насколько это вообще возможно в данных условиях.
Я сделала паузу, собираясь с духом для самого важного, самого опасного признания.
— Но для этого… мне нужен не просто исполнитель. Не инструмент. Мне нужен партнёр. Союзник. Мозг, — я наконец подняла на него взгляд, пытаясь встретить его глаза. — Мне нужен ты. Не тот, кто боится каждой собственной мысли, каждого нейрона, который может вызвать боль. Поэтому… Аррион помог мне внести изменения в настройки твоего чипа. Локально. Только здесь, на территории Эклунда. Это не глобальное переопределение, как было у Елизаветы. У нас нет на это полномочий.
Я описала всё максимально чётко и технично, как будто докладывала о модификации системы жизнеобеспечения: отключение протоколов глубинного мониторинга мысленных импульсов и речевого контроля. Сохранение базовых, аппаратных функций — слежение за жизненными показателями, местоположением, блокировка на прямое физическое насилие в отношении меня или него самого. Но теперь Сэм мог анализировать, сомневаться, вспоминать. Он мог сказать мне, что я не права. Он мог, теоретически, даже отказаться. Без мгновенной, выжигающей мозг кары.
— Это не тот уровень свободы, что был при Елизавете, — признала я, и в голосе прозвучала неподдельная горечь. — У неё были верховные санкции, личные полномочия от Совета и мужа. У нас есть только… уловки Арриона, его знания системы, и мои права наследницы на этой конкретной, полуавтономной территории. Но это максимум, что мы можем сделать, не спровоцировав немедленного, тотального ответа от центрального ядра «Генезиса». Чип… он не должен больше жечь тебя за твои мысли, Сэм. За твою память. За твою боль.
Он слушал. Неподвижно. Без единой эмоции на лице. Оно, обычно являвшее собой маску либо пустой покорности, либо ледяного, отстранённого страдания, сейчас было словно высечено из того же тёмного, зернистого камня, что и скалы за окном. Сэм впитал информацию, но не выдал ничего. Только при упоминании завтрашнего визита в «Омегу», о неизбежной встрече с бывшими коллегами, я заметила, как чуть-чуть, почти невидимо, напряглись его кисти рук, лежащих на коленях. Как будто внутри, в самых глубинах, что-то сжалось в тугой, болезненный узел от предстоящего испытания — не физического, а от публичного унижения перед теми, кто знал его великим.
Я закончила и ждала. Кофе в чашке остывал, его аромат становился менее ярким. Тишина в кабинете была полной, нарушаемой лишь едва слышным гулом систем жизнеобеспечения где-то в стенах.
Сэм медленно перевёл взгляд с какой-то точки на тёмном полу на мои руки, сжимающие чашку, а затем поднял его мне в лицо. В его глазах не было благодарности. Не было облегчения. Там бушевала целая буря, но до поверхности доходили лишь слабые, искажённые отголоски. Это была не благодарность заключённого, которому ослабили цепи. Это была паника зверя, выпущенного из клетки в незнакомый, подозрительно тихий коридор.
— Зачем? — спросил он. Одно слово. Голос был низким, хрипловатым, без привычной, автоматической почтительности с приставкой «госпожа». Просто вопрос. Голый, беззащитный и сокрушительно честный. — Зачем вам это?
Это было не грубо. Не дерзко. Это было ужасающе искренне. И чип молчал. Он позволил ему сказать это.
Меня пронзило острой, физической болью где-то под рёбрами. Сэм не верил в благородство, в пробуждение совести. Он искал скрытый мотив, новую, более изощрённую ловушку, очередной виток манипуляции. Его мир не допускал иных вариантов.
— Потому что я не справлюсь одна, — ответила я с той же оголённой честностью, отложив чашку. — Став наследницей целого мир, Сэм, не могу даже поужинать, не устроив всем ад и не ощутив себя монстром. Я видела пилотный проект «Ковчега», к которым дал доступ Аррион. Это как инструкция на языке высшей математики, смешанной с философией и чем-то… божественным. Я не Елизавета. У меня нет её гения, её дерзости, её веры. Но у меня есть ты. И я не могу использовать тебя как… как живой, дышащий андройд с цепями. Это бесполезно. И это… — я сглотнула ком, вставший в горле, — и после того, что я узнала о том, что с тобой сделали… что с тобой сделал Ванг… я не хочу быть частью этой пытки. Даже если я уже ею была. Даже если мои руки уже в этой грязи.