В его глазах что-то дрогнуло. Лёд, казавшийся вечным, дал глубокую, звонкую трещину. Он снова опустил взгляд, уставившись в свои руки, как будто впервые видя их. Его пальцы слегка сжались, разжались, снова сжались — будто он проверял, может ли это делать без последствий, без той привычной, фоновой боли, что сопровождала любое проявление воли.
— Завтра нас ждут, вернее тебя, — произнесла я, заставляя себя говорить уверенно. — Аррион предупредил самых надёжных. Только ключевых специалистов. Они… они ждут.
При слове «ждут» Сэм зажмурился, как от внезапной вспышки яркого, болезненного света. Казалось, он пытался вобрать в себя, переработать эту информацию, не развалившись на части от её невероятности. Надежда — вот что было для него самым страшным испытанием. Потому что надежда предполагала возможность. А возможность — риск нового, ещё более сокрушительного падения.
Когда Сэм снова открыл глаза, они были неестественно яркими, блестящими от влаги, которую он отчаянно пытался удержать внутри. И в этом блеске, в этих глубинных, невероятно умных глазах, которые когда-то видели рождение звёздных систем в симуляциях и рассчитывали фундаменты новых миров, стояли слёзы. Они не потекли. Они просто собрались там, делая его взгляд невыносимо живым, уязвимым и прекрасным. Это были слёзы не за радость. За невыносимую, душераздирающую тяжесть этого дара — шанса снова стать хоть отчасти собой, зная, как хрупок этот шанс и как легко его можно отнять. Зная цену, которую за него уже заплатили.
— Поверить мне… это больно и страшно, я понимаю, — тихо сказала я, мои собственные глаза начали предательски щипать. — Но у тебя нет другого выхода, Сэм. Я… я ужасная госпожа. Нелепая, жестокая в своей неопытности, эгоистичная хозяйка, которая сначала ломала, а теперь пытается склеить.
Я искала слова, чтобы объяснить необъяснимое. Разделить в его глазах ту девушку с Земли, которая грезила о свободе, и ту, в кого она превратилась здесь.
— Я всегда, всегда разделяла свои… эротические фантазии и реальную жизнь, — выговорила наконец с трудом, чувствуя, как горит лицо. — То, что случилось со мной в Новом Мире… Это была уродливая, гипертрофированная версия самых тёмных уголков моей души, выпущенная на волю там, где для неё не было никаких внутренних тормозов. Я попала в мир, где мои самые потаённые, стыдные грезы стали не просто легальными, а поощряемыми, и… я потеряла берега. Я использовала тебя, Кайла… я пыталась заглушить свой собственный страх, беспомощность и отчаяние этой… этой абсолютной властью. Это не оправдание. Это диагноз. Я была соучастницей.
Я посмотрела на него прямо, пытаясь донести хоть крупицу искренности через пропасть, разделявшую нас.
— Сейчас… сейчас мы должны научиться жить по-другому... Или мы сгинем все.
И для этого мне нужен не раб. Мне нужен… человек, который помнит, как закладывался первый камень «Ковчега». Даже если этому человеку невероятно, невыносимо больно всё это вспоминать.
Он долго молчал. Его взгляд блуждал по комнате, по знакомым предметам — по кристаллам на полке, по голографическому портрету молодой Елизаветы, по тёмным переплётам книг — будто ища в них точку опоры, ответ, спасение. Потом медленно, очень медленно, как будто каждое движение давалось с титаническим усилием, Сэм кивнул. Не в согласии. В принятии задачи. В признании того, что иного пути, действительно, не осталось. Это был кивок солдата, который понимает, что следующее сражение будет последним, и ему нечего терять.
— Завтра, — произнёс он, и его голос, хриплый и тихий, неожиданно обрёл слабый оттенок той самой командирской твёрдости, с которой Сэм, должно быть, отдавал распоряжения в этих самых лабораториях. — В «Омеге», мне понадобится полный доступ к закрытым серверам третьего уровня. Не архивный, а административный. И… список персонала, которого предупредил Аррион. Мне нужно знать, с кем я буду иметь дело.
Это был не вопрос раба. Это был запрос стратега, учёного, возвращающегося на поле боя. И в этой простой, деловой просьбе, был наш первый, хрупкий и выстраданный, шаг вперёред. Шаг в сторону союзничества.