То, что всё внимание было приковано не ко мне, наследнице и формальной хозяйке, а к нему, моему рабу, в иной ситуации могло бы задеть. Сейчас же это приносило странное, горькое облегчение. Оно было правильным. Это был его мир, его триумф и его Голгофа. Я была здесь чужой, случайной, привнесённой силой. И в их глазах читалось именно это: ценен был он — Самуэль, а не я — Алиса Сомова. Это была проверка, которой я невольно подвергалась, и я с тревогой понимала, что пока её не прохожу.
И тут я заметила её. Девушку, стоявшую чуть в стороне, у самого окна, почти в тени. Молодая, на вид лет тридцати, с тёмными, гладко зачёсанными и собранными в тугой, безупречный узел волосами. У неё были тонкие, изящные, почти хрупкие черты лица, прямой нос, строгие брови. Но не это привлекло внимание. Она не смотрела на Арриона, не следила за выступлениями Вейтс и Маркова. Весь её фокус, вся энергия были сконцентрированы на одной точке — на Сэме. И в этом взгляде, тёмном и невероятно интенсивном, не было просто радости коллеги или облегчения ученика, увидевшего учителя. Это был взгляд, полный глубокой, личной, сокровенной боли и… надежды. Она смотрела на него так, как смотрят на человека, которого бесконечно ждали и о котором непрестанно думали. На партнёра. На близкого. На своего мужчину.
И будто почувствовав тяжесть моего изучения, девушка резко, перевела глаза с Сэма на меня. Наши глаза встретились на долю секунды. В её тёмных, умных промелькнула паника, мгновенная растерянность, а затем — что-то вроде холодного, оценивающего вызова. Быстро, как вспышка, и тут же погасшее. Но этого было достаточно.
Я почувствовала укол. Горячий, острый, ядовитый и абсолютно иррациональный. Не ревность Это было что-ээ.. более примитивное, дикое и оттого ещё более стыдное. Я резко отвела взгляд, заставив себя смотреть на остальных собравшихся, на стол, на панораму за окном — куда угодно.
Сэм стоял, опустив голову, слушая доклады, и его поза, только что чуть расслабившаяся после объятия Арриона, снова стала скованной, неестественной. Он ждал подвоха, ждал, когда я прерву это «неуместное» оживление, эту игру в равенство, которая так явно нарушала все установленные между нами порядки.
Мне стало невыносимо жаль его. И в тот же миг вспыхнула злость — на себя, на ситуацию, на этот адский замкнутый круг. И это странное, щемящее, гадкое чувство от встречи с глазами той девушки — доктора Корсаковой, как тут же услужливо подсказала память, выудив имя из того же досье, — только подлило масла в огонь.
Люди начали понемногу говорить, задавать осторожные, сугубо деловые вопросы, касающиеся технических аспектов консервации, состояния оборудования, целостности данных. Их сдержанность при мне была очевидна, но под ней клокотали настоящие, живые эмоции. Кто-то, не выдержав, всё же прошептал в наступившей паузе, обращаясь больше к самому себе: «Чёрт, Самуэль, без вас тут всё как-то…», но не закончил, смущённо откашлявшись.
Сэм отвечал коротко, технично, его голос постепенно набирал твёрдость, профессионализм пробивался сквозь ржавчину месяцев унижения. Но каждую фразу, каждое предложение он заканчивал, бросая на меня быстрый взгляд — всё ещё полный неуверенности, ожидания окрика или одобрения. Как собака, которая, играя, поминутно оглядывается на хозяина, боясь перейти невидимую черту.
Так не могло продолжаться. Ему нужно было пространство. Настоящее. Без меня.
Когда наступила очередная, более продолжительная пауза, я подошла к нему. Вся комната затихла, все взгляды прилипли к нам. Я чувствовала на себе тяжесть этих пятнадцати пар глаз.
— Самуэль, — сказала я громко и чётко, чтобы слышали все. — Я оставляю тебя здесь. На столько времени, сколько тебе понадобится сегодня. Чтобы войти в курс дела, оценить состояние проектов, провести первичный анализ. — Затем, повернувшись к Арриону и понизив голос, но всё ещё так, чтобы было слышно, добавила: — Господин Аррион, пойдёмте в ваш кабинет. Нам нужно обсудить вопросы общего управления и сроки.
Я видела, как волна немого, но мощного облегчения, смешанного с новой, иной тревогой, прошла по лицам в комнате. Сэм кивнул, коротко, почти автоматически, но я заметила, как плечи его чуть выпрямились. Впервые за всё время он услышал от меня обращение полным именем, данным при рождении. Не «Сэм», не «раб». Самуэль.