— Присоединяйся к нам, когда будешь готов, старина, — сказал Аррион, снова кладя руку ему на плечо, на этот раз уже просто, по-деловому. — Как немного освоишься.
Я пошла за смотрителем, оставляя Сэма в центре того малого, но важнейшего круга людей, для которых он всё ещё был Самуэлем Рейнхардтом. Гением. Шефом. Коллегой. А не тихим, сломленным призраком.
На пороге я обернулась. Последнее, что я увидела, была та самая девушка — Элина. Она уже не смотрела на меня. Её взгляд был снова прикован к Сэму,от чего мой собственный, странный, ревнивый укол вернулся с удвоенной силой, обжигая изнутри. Я резко отвернулась и вышла в коридор, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.
Кабинет Арриона находился на самом верхнем уровне шпиля, и его окна открывали вид уже не на комплекс, а на бескрайние, дикие, не тронутые человеком пространства Эклунда. Контраст был поразительным, почти философским: здесь, за моей спиной — квинтэссенция человеческого разума, технологическая утопия (или антиутопия, смотря с какой стороны посмотреть), а передо мной — первозданная, безразличная, чуждая красота. Скалы, окрашенные закатом в сизые, лиловые и кровавые тона, странные, похожие на кристаллические образования леса, туман, стелющийся по ущельям. Два мира, и я застряла где-то между ними, не принадлежа до конца ни одному.
— Ему нужно больше, чем один день, — сказала я, не садясь в предложенное кресло, а подойдя к самому окну. Моё отражение в умном стекле было бледным, с тёмными кругами под глазами. — Он… он раздавлен этим возвращением. Не радостью, а её невозможностью. Каждое знакомое лицо, каждый прибор — это напоминание о том, кем он был. И о том, кто он сейчас.
Аррион тяжело опустился в своё кресло за массивным, почти пустым столом из чёрного дерева. На нём стоял только терминал, старомодная кружка и голографическая рамка с меняющимся изображением — то виды Эклунда, то схемы.
— Вы правы. Год в его положении… и сейчас эта возможность... капля в море против того, что он пережил. Сегодняшний день для него — это вскрытие ещё не зажившей раны скальпелем из прошлого. — Мужчина посмотрел на меня, и в его взгляде читалась не привычная отстранённость, а глубокая, усталая тревога. — У Самуэля здесь есть апартаменты. В жилом блоке для высшего руководства. Если вы позволите… ему, возможно, будет лучше остаться здесь на несколько дней. Погрузиться в работу полностью. Без необходимости каждый вечер возвращаться в… в резиденцию.
Слово «позволите» снова резануло слух, напомнив о всей чудовищности нашего положения. Но теперь я понимала его истинный, практический вес.
— Конечно, — ответила твёрдо, наконец отходя от окна и садясь напротив. — Он должен остаться. Столько, сколько нужно. День, два, неделя… пока не почувствует под ногами хоть какую-то почву. Пока не перестанет вздрагивать от собственной тени в этих коридорах.
Аррион кивнул, и в его взгляде, проницательном и усталом, мелькнуло что-то вроде глубокого, невысказанного уважения.
— Спасибо. Это даст ему шанс. Не восстановиться — на это нужны годы. Но… хотя бы не сломаться окончательно. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — А вам, Алиса, пора узнать не только за что вы будете сражаться. Но и против чего, в самом практическом, беспощадном смысле. И сколько у нас на самом деле времени.
Я почувствовала, как в животе замерзает тяжёлый, холодный ком.
— Объясните.
— Девять месяцев — это не срок на реализацию «Ковчега». Это срок вашего перемирия с Вангом. Вашего кредита доверия, который он выдал с огромной неохотой. Как только мы начнём реальные, необратимые действия — не симуляции, не анализ архивов, а, скажем, попытку запустить первый пилотный этический модуль в одном из жилых секторов, начать подготовку кадров по новой парадигме — это станет известно. Сигналы уйдут. Вануату узнает. Не через неделю, через день. И тогда ваш «испытательный срок» мгновенно кончится. Вам придётся либо защищать свои действия перед Советом Двадцати, опираясь на свои права наследницы и полуавтономный статус Эклунда. И это будет равноценно объявлению холодной войны. Либо… сдаваться. — Аррион сложил руки на столе, его длинные пальцы сплелись в тугой узел. — По сути, у нас есть не девять месяцев. Месяцев четыре-пять? Шесть, если повезёт и мы будем действовать как тени, а не как реформаторы.
Ледяная тяжесть, сидевшая в желудке, разлилась по всему телу. Я была наивна, как ребёнок. Аррион, этот старый, видавший виды лис, обладал даром не только учёного, но и политика. Он мог убеждать, вдохновлять, но в то же время безжалостно подводил к краю пропасти, показывая, что его решения — лишь идеи, а ответственность за реализацию и её чудовищную цену ложится на меня.
— Значит, нужно сделать этот первый шаг не просто эффективным, — сказала я, и мои собственные слова звучали в ушах чужими, — а максимально необратимым. Чтобы, когда Ванг его обнаружит, откатить назад было бы уже слишком сложно, слишком дорого или… политически неприемлемо даже для него.