И голос. Голос Елизаветы. Не запись, а… впечатление от её сознания, вшитое в саму структуру симуляции. Усталый, бесконечно мудрый, лишённый пафоса, почти будничный.
— «Они боятся нашей идеи не потому, что она слаба. А потому, что она живая. Её нельзя убить разом, как нельзя убить лес, вырубив одно дерево. Эклунд — это не убежище. Это семя. Выбор. Выбор жить иначе. Сделать этот выбор — самая трудная задача. И её нельзя переложить на алгоритмы. Её должен сделать человек. Ты- наследник.»
Видение начало блекнуть, световые структуры таяли, собираясь обратно в точку перед моим внутренним взором. Последним образом был не вид на планету из космоса, а вид изнутри её информационного ядра. Но это ядро было уже не холодным, пульсирующим синим узлом «Генезиса», а тёплым, золотистым, живым и дышащим сердцем «Ковчега».
Я очнулась в кресле. Темнота снова была вокруг, но теперь она казалась уютной, а не давящей. По моим щекам текли слёзы — не истерики, не отчаяния, а какого-то щемящего, пронзительного понимания. Я видела. Не просто поняла умом, а прочувствовала кожей, нутром. Я понимала теперь, что пыталась построить Елизавета. И что сейчас, испуганная, виноватая, сломленная и вновь собранная по кусочкам, я должна была попытаться продолжить. Не ради себя. Не даже ради Сэма, Кайла или Линн. Ради этой хрупкой, живой, дышащей альтернативы. Ради шанса, который был дороже любой личной безопасности.
Дверь открылась, впуская тусклый свет коридора. В проёме стоял Аррион.
— Ну как? — спросил он просто. Но в его глазах я прочла знание. Он понимал, через что я только что прошла.
Я встала. Ноги были ватными, подкашивались, но внутри появилась странная уверенность.
— Теперь я понимаю, за что можно и нужно сражаться, — сказала я, и голос мой звучал хрипло, но твёрдо. — Но понимаю и другое. У Елизаветы была сила — её гений, её статус, её связи, любовь Геана. У нас… — я сделала паузу, — у нас есть только украденное время, хитрость и сломленный гений. И одна цель. Выиграть у целой галактики, построенной на иных принципах.
Аррион молча кивнул. Ответа не требовалось. Мы оба знали масштаб безумия.
— Если Самуэль будет готов, первое стратегическое совещание — завтра. Сегодня он… он в лаборатории 3-Альфа. Со своей старой командой. Работают уже больше шести часов. — Он посмотрел на меня внимательно. — Вам, Алиса, сейчас необходимо отдохнуть. Переварить. У вас впереди… самая трудная часть.
Я шла по коридорам обратно к центральному атриуму, и во мне боролись, сталкивались, сплетались три мощных потока чувств.
Первый — решимость, рождённая видением. Мы должны были попробовать. Даже если шанс был один к миллиону. Даже если цена — всё. Потому что альтернатива — жизнь в мире Ванга, мире «Генезиса» — была теперь для меня не просто неприятной, а морально невозможной. Я перешла черту. Я увидела изнанку рая и поняла, что это ад.
Второй — тяжёлый, гнетущий страх. Страх не за себя. Страх перед тем, что Ванг сделает, когда узнает. «Для всех причастных», — сказал он. Это означало Сэма. Кайла. Линн. Арриона, Елиз. Эту девушку, Элину. Всех этих людей в зале совещаний. Возможно, всех, кто поверит в «Ковчег». Мы разменяли бы их жизни на свою авантюру. Имела ли я на это право?
И третий… Третий был тихим, тлеющим, постыдным угольком в самой глубине. Он не имел никакого значения на фоне первых двух. Но он жёг изнури, навязчиво, заставляя мысли возвращаться не к глобальным схемам, а в тот зал совещаний.
«Кто она?» — как заевшая пластинка, спрашивал внутренний голос. Я пыталась заглушить его логикой: Сейчас это неважно. Абсолютно. У нас война, строительство нового мира, спасение душ. Какая разница, кем она ему была? Но это не работало. Потому что если у Сэма здесь было что-то настоящее, что-то личное и светлое… то вся моя жестокость, всё моё недостойное поведение, все мои запоздалые попытки искупить вину обретали ещё один, очень конкретный и болезненный смысл. Я была не просто мучительницей. Я была разрушительницей чего-то хрупкого и ценного в его жизни. И теперь, пытаясь «исправиться», снова влезала в эту разрушенную конструкцию со своим присутствием, своим статусом, своей жалкой, неприкаянной… чем? Ревностью? Привязанностью? Чувством вины, маскирующимся под нечто иное?
Аррион, казалось, обладал даром мыслечтения или просто видел на моём лице слишком много. Когда мы проходили мимо столовой для высшего персонала, он сказал, не глядя на меня, тихо и буднично:
— Доктор Элина Корсакова. Тридцать два года. Талант от бога в области нейробиологии и интерфейсов «мозг-компьютер». Была правой рукой Самуэля в отделе интеграции этических модулей в нейронные сети. Работала с ним над самой сложной частью «Ковчега» — созданием обратной связи, которая позволяла бы системе не управлять, а… резонировать с сознанием. После… после всего, что случилось, она осталась. Отказалась от всех предложений с Энтара. Говорила, что должна дождаться. Что проект без него не имеет смысла.