Он не добавил «кого», но этого и не требовалось.
Я кивнула, не в силах ничего сказать. Ком в горле мешал.
Мы заглянули в столовую. Внутри, за одним из столов у окна, сидела она. Одна. Перед ней стояла кружка, от которой поднимался лёгкий пар. Элина не ела, а смотрела в окно, но её взгляд был рассеянным, устремлённым внутрь себя. При нашем появлении девушка мгновенно преобразилась — тело напряглось, взгляд сфокусировался, она встала, приняв формальную, собранную позу.
— Госпожа Сомова. Господин Аррион, — её голос был ровным, низковатым, приятным. Но в нём не было ни капли подобострастия, лишь вежливая отстранённость.
— Доктор Корсакова, — кивнула я, заставляя свой голос звучать так же нейтрально. Моя осведомлённость заставило её бровь чуть приподняться. — Как продвигается работа в лаборатории?
— Команда в сборе. Идёт первичный анализ целостности данных и аппаратной базы, — ответила она чётко, как по протоколу. Но её глаза, эти тёмные, умные глаза, упёрлись в меня с немым вопросом. — Самуэль… господин Рейнхардт погружён в изучение наших последних наработок за прошедший год. Он… работает.
В этом «он работает» было столько невысказанного — и облегчение, и боль, и гордость, и тревога, — что мне снова захотелось отвернуться.
— Отлично. Надеюсь, в ближайшее время он полностью вникнет во все нюансы, и вы сможете погрузиться в работу, как того требует ситуация, — сказала я и прошла дальше, к стойке с синтезатором, чувствуя её взгляд, прилипший к моей спине. Он был тяжёлым, изучающим, лишённым враждебности, но полным какой-то глубокой, печальной оценки.
Простой перекус в обществе Арриона, пока я механически проглатывала что-то питательное и безвкусное, превратился в обсуждение первостепенных, приземлённых задач: безопасность связи, режим моих визитов, кадровые вопросы. Смотритель старался максимально примитивно, по полочкам, разложить порядок моих действий на ближайшие дни, и это немного успокаивало и одновременно страшно утомляло. Для одного дня у меня был переизбыток информации — эмоциональной, интеллектуальной, этической. Мозг гудел от перегрузки.
Я попрощалась с Аррионом уже в его кабинете, ближе к вечеру, сказав, что мне пора возвращаться в резиденцию, и с обещанием вернуться завтра для настоящей работы. Первым, самым разумным порывом было просто улететь. Тихо. Не прощаясь. Оставить Сэма здесь, среди его людей, его мира, его прошлой жизни. Так было бы правильнее. Проще. Для него. Возможно, и для меня. Не видеть эту боль, эту неловкость, этот взгляд Элины.
Но ноги, будто против моей воли, повели меня не к выходу на посадочную площадку, а вглубь комплекса, в сторону лабораторного кластера 3-Альфа. Я сама не могла объяснить, зачем. Может, хотела убедиться, что с ним всё в порядке, что он не сломался окончательно под наплывом воспоминаний. Может, просто после лавины новых знаний, диалогов, чужих эмоций — бессознательно тянулась к единственному знакомому, почти родному в этом чужом, пугающем месте. К нему.
Дверь в лабораторию была прозрачной, из умного стекла, настроенного на режим лёгкого затемнения. Я остановилась в проёме, не решаясь войти, и замерла, поражённая до глубины души.
Прошло всего несколько часов. А человек в центре комнаты, окружённый голограммами и живыми людьми, был другим.
Это был не тот сломленный, скованный, вечно ожидающий приказа или удара раб, что выходил из аэрохода утром. Сэм стоял, слегка склонившись над огромной, многослойной голографической проекцией — сложнейшей структурой, напоминавшей то ли нейронную сеть, то ли карту тёмной материи, то ли музыкальную партитуру для симфонии света. Вокруг него, затаив дыхание, столпилось человек восемь — его старая команда. И он работал. Не выполнял поручение. Он творил.
Его пальцы летали по интерфейсу, выхватывая узлы, растягивая связи, выделяя участки кода. Сэм что-то объяснял, быстрыми, точными, уверенными жестами, его голос, обычно такой тихий и лишённый интонаций, звучал ровно, низко, наполнено той самой интеллектуальной страстью, мощью и авторитетом, о которых я только догадывалась, читая его дело. Он ожил. Здесь, среди этих экранов, среди жужжащего оборудования, среди людей, смотревших на него не с жалостью, а с неподдельным вниманием, уважением и азартом. Сэм был дома, в своей стихии. Он был Самуэлем Рейнхардтом, архитектором миров, а не призраком с клеймом на теле.